Немецкие мужчины вернулись домой, их жены обрели мужей, но радости не было: «Они видели горе, разруху, страх, а слышали лишь стрельбу по ночам, чьи-то вопли да ноябрьский дождь за окном».

Поражение в войне и революция были восприняты как позор, который можно смыть только кровью. Вину возложили на либералов, коммунистов — как агентов России и евреев — как агентов Запада. Нацисты обещали «отомстить евреям за революцию». Адольф Гитлер сказал 30 января 1939 года, отмечая очередную годовщину прихода к власти:

— Мы собираемся уничтожить евреев. Они не смогут избежать наказания за то, что они сделали 9 ноября 1918 года. Час расплаты настал!

После Версальского мира националистические группы появились по всей стране. Повсюду формировались полувоенные организации. Националистическая шизофрения, как яд, разрушала республику. Демократически настроенные силы оказались в меньшинстве.

Через несколько лет после окончания войны начнется идеализация коллективного фронтового опыта, заговорят о том, что война сплачивает людей и пробуждает в них лучшие качества. В какой-то степени идеализация войны сродни идеализации исторического прошлого или деревенского уклада жизни, противопоставляемого порокам городской цивилизации. Это было бегством от современной жизни, выражением ненависти к демократии и большому городу, который разобщает людей — в отличие от фронта, который их сближает.

Все это строилось на наборе мифов. В Германии главным мифом был бой при Лангемарке. С восторгом рассказывали, как 20 ноября 1914 года плохо обученная, едва попавшая на фронт добровольческая молодежь, состоявшая из старшеклассников и студентов, с пением гимна «Германия, Германия превыше всего» устремилась на вражеские линии к западу от Лангемарка в Бельгии и, смяв врага, взяла в плен чуть ли не две тысячи французских солдат.

На самом деле все было наоборот. Молодые солдаты потерпели поражение и понесли большие потери. Однако этот неудачный прорыв пропаганда превратила в яркое проявление героизма немецкой молодежи. Позднее мотив жертвенности стал восприниматься как воплощение высшей духовности немецкой нации в противопоставлении другим, прагматически-приземленным нациям.

«Я всегда думал, — писал пацифистски настроенный немецкий писатель Эрих Мария Ремарк, переживший Первую мировую, — что любой человек против войны, пока не обнаружил, что есть и такие, которые за войну, особенно если им не нужно идти туда самим».

Культ войны, героизма, фронтовой жизни глубоко внедрился в общественное сознание. Немецкое общество видело в разрушительной войне единственный выход из кризиса и прорыв к былому величию нации…

Особую роль в приобщении ефрейтора Адольфа Гитлера к политике сыграло тайное общество «Туле», которое существовало в Мюнхене и вокруг которого витает множество мифов. В общество входило полторы тысячи человек, в том числе весьма влиятельные баварцы. Эмблемой общества была свастика. Штаб-квартира располагалась в мюнхенской гостинице «Четыре времени года».

Баварское отделение общества «Туле» основал барон Рудольф фон Зеботтендорф. Бароном он был липовым. Его настоящее имя — Адам Альфред Рудольф Глауэр. Как это частенько случается с руководителями тайных обществ, в реальности он был мелким агентом абвера. Во время войны работал в резидентуре военной разведки в Стамбуле. После поражения Германии он от отчаяния бросился в Босфор. Впрочем, его коллеги по абверу уверяли, что мнимого барона в Мраморном море утопили враги.

Члены общества придерживались весьма реакционных взглядов, которые жадно впитывал будущий фюрер.

«Под влиянием христианства, — возмущенно писал глава общества «Туле», — распространилось учение о равенстве людей. Дескать, цыгане, готтентоты, германцы — все совершенно равны… Вот только великая учительница-природа учит нас другому: это равенство противоречит здравому смыслу.