Первым, что предприняли новые адвокаты Витралей — компетентные, влиятельные, известные, — было объявление форменной войны судье Ледриану. Они обвиняли его в пристрастности, убежденные, что он подыгрывает де Карвилям. Еще бы. Ледриан и Карвили принадлежали к одним и тем же кругам общества. «Лайонз клабз», Ротари-клуб, масонская ложа, ужины в посольстве и прочая, прочая, прочая — ему припомнили все, и далеко не все упреки носили невинный характер. В конце концов министерство юстиции поддалось давлению. 1 апреля судья Ледриан подал прошение об отставке — несмотря на дату это был не розыгрыш. Вместо него назначили молодого судью Вебера, возглавлявшего Страсбургский суд, — коротышку и очкарика, представлявшего собой нечто среднее между Элиотом Нессом и Вуди Алленом. Никто ни разу не усомнился в добросовестности Вебера — даже Карвили.

Процесс начался 4 апреля. Все понимали: ровно через месяц решение будет принято. Судье придется сделать выбор. Стороны сходились в одном: никакого компромисса. Никаких двусмысленностей типа двойного имени или совместной опеки — неделю в одной семье, каникулы — в другой. Монстра, искусственно слепленного из двух личностей, не желал никто.

Судья Вебер должен был рубить по живому. Решать вопрос жизни и смерти. Буквально: решать, какая девочка погибла, а какая осталась жить. Роза-Лиза де Карвиль или Эмили Витраль? Я до сих пор мучаюсь тем же вопросом. Какому другому судье выпала участь своей волей убить одного ребенка, чтобы второй мог жить? Быть спасителем и палачом в одном лице? Одна семья получала все, другая — все теряла. Но все сходились во мнении, что так будет лучше.

Рубануть.

Конечно. Но кого отсечь?

Позже я десятки раз перечитывал тома дела — сотни страниц, имевшихся в распоряжении судьи Вебера. Я потратил много часов, слушая магнитофонные записи выступлений свидетелей. Годы спустя я получил к ним доступ благодаря хлопотам Карвилей…

Отчеты, анализы, экспертизы… И каждый документ мог быть истолкован как в одном смысле, так и в противоположном. Заседания свелись к спорам между специалистами, приглашенными сторонами. Равнодушных среди них не было. Об объективности никто не вспоминал. Шли дни, но никаких дополнительных сведений добыть не удавалось. Точно установлено было одно: у ребенка голубые глаза. Как у Витралей. Витрали вели по очкам, хотя отрыв был минимальным, пока адвокаты де Карвилей в последний момент не откопали где-то дальнюю родственницу с голубыми глазами… Приехали.

Я бы не удивился, если бы мне сказали, что судья Вебер приносит на процесс монету, которую незаметно подбрасывает в кармане, на ощупь пытаясь определить, где орел, а где решка.

Адвокаты Карвиля делали все, что было в их силах, чтобы сгладить негативные последствия демарша, предпринятого их клиентом. Они лезли из кожи вон, чтобы улучшить его имидж и склонить на его сторону общественное мнение. Задача практически неосуществимая, и все-таки кое-что им удалось. Они обрушились с атакой на так называемый «клан Витралей». Под «кланом» подразумевались не только Пьер и Николь, но и весь их квартал, даже весь город…

Леонс де Карвиль противостоял «клану», настроившему против него общество, в одиночку — исполненный достоинства и несокрушимо верящий в правоту своих принципов. Адвокаты заставили его играть роль пострадавшего, роль человека жесткого, но справедливого и честного, который всю свою жизнь бился, чтобы преуспеть, а теперь лишался права на заслуженный отдых. Права быть просто дедом. Да, он, подобно героям нравоучительных романов Марселя Паньоля, совершал ошибки, ну так что же? В конце книги, когда персонаж получает по заслугам, читатель, вместо того чтобы воскликнуть: «Так тебе и надо!», плачет от жалости к несчастному.