|
Зайдут опять в одиннадцать. Если вернешься раньше, подожди почтенную компанию. Чтобы вам не мешать, я вернусь только к часу. Буду, высунув язык, бегать по лесу. Пожалуйста, не зови их завтракать в наш ресторан, пусть жрут на вокзале», — написала она и вдруг, почти с ужасом, почувствовала, что больше не ревнует Джамбула, ни к «красивой компатриотке» и ни к кому другому. «Но ведь тогда и любовь кончена! Нет, вздор… Незачем его злить». Она старательно зачеркнула слово «жрут». Хотела было написать «лопают», — «это шутливее», — и написала просто «завтракают». — «Не переписать ли? Нет, лень. Замарано хорошо, да он и не станет всматриваться. Его мои эмоции уже мало интересуют, да собственно и прежде не интересовали. Он „Алкивиад“, но отчасти и бревно. Алкивиад пополам с бревном»…
В лесу ее раздражение почти прошло. Было только скучно гулять одной, — «что-ж делать, мне чуть не всегда скучно. И решительно ничего у него, разумеется, с этой кавказкой нет… Но всё-таки нужно этому положить конец!» — думала она, точно ей было жаль расставаться с раздраженьем. — Я должна узнать, в чем у них дело, что он замышляет. Казалось бы, уж мне-то надо бы знать! Если он и не врет, будто с него взял обет молчания Ленин (не назвала его мысленно «Ильичем»), то об этих князьях я имею право узнать во всяком случае!» Вернулась она ровно в час. Джамбул был один. — Были твои гости? Видел их? — Видел. — Не смею спрашивать, кто и что. — Люда помолчала, глядя на него вопросительно. — Они, верно, пошли к Ленину? — Нет, они ничего общего с Лениным не имеют. Они пошли на вокзал. Сейчас уезжают. — Счастливого пути. Пойдем завтракать. Я голодна как зверь. Несмотря на принятое в лесу решение, Люда до жаркого не спрашивала его о посетителях. Надеялась, что он скажет первый. Джамбул не сказал. Говорили о газетных новостях, о Государственной Думе. — Когда же мы уезжаем в Петербург? — наконец, не вытерпев, спросила она. — Когда хочешь, мне и самому здесь уже очень надоело, — сказал он. — Хоть завтра. Ведь ты отдохнула как следует? Люда не ответила на этот вопрос, показавшийся ей лицемерным. — Ловлю тебя на слове. Завтра же и уедем! — И отлично, — сказал Джамбул, точно не замечая раздражения Люды. — Жаль только, что приедем в самое жаркое время. В Петербурге страшная жара. — Ничего, я люблю Петербург и летом. — А что, если б мы уехали, например, в Кисловодск? — Какой вздор ты говоришь! Что мы, буржуи, что ли? Не хочу разъезжать по курортам! — Деньги есть, я ведь опять получил от отца. Очень зовет старик навестить его. Она тотчас насторожилась. И, как всегда, упоминание о деньгах ее кольнуло. — Твой отец, насколько мне известно, живет не в Кисловодске, а в Турции? — Я к нему в Турцию и съездил бы. Люда помолчала. «Так и есть, надоела»… — Кисловодск, Турция, так… Но когда же мы будем заниматься делом? — То есть, революцией?.. Людочка, можно поговорить с тобой по душам? — Не можно, а необходимо, давно пора, — ответила она, насторожившись еще больше от «Людочки». Он редко так называл ее. — Что ты хочешь сказать? — Зачем тебе заниматься революцией? Ты сама видишь, она становится всё более кровавой и, что еще хуже, всё более грязной. Государственная Дума, это ерунда. Террор с обеих сторон будет расти с каждым днем. |
