— Ужель страшнее нашей? — спросил Крапивин. Разговор явно приобретал интересный оборот.

— Куда как страшнее. А наша конница, она тьфу, — Федор сплюнул на снег. — Завсегда, когда с ляхами и татарами бьемся, только мы, стрельцы, выручаем. А мы на поле сильны строем да единым залпом. Только так от конников отбиться можно. Одиночный выстрел супротив кавалерийской лавы — что комара укус. Отдельно стоящему стрельцу голову с плеч мигом снесут. А вот как встанет полк, аки стена, да залп единый даст, вот тут-то ляху и тяжко будет. Уразумел?

— Уразумел, — с вызовом ответил Крапивин. — Ты скажи лучше, почто стоим да на самозванца наступать боимся? Пятьдесят тысяч здесь, а у него-то только пятнадцать. Три дня друг против друга стоим и в бой не идем. Мнишек, вон, над нами потешается. Он татарский отряд, что на службе у государя, разгромил, а мы стоим как ослепли. Али так страшных ляхов испугались? Так не много их там. Тот пленный, которого я приволок, сам сказал: поляков тысячи полторы конных шляхтичей, да пехоты польской тысячи три. Остальное казаки малоросские да беглые от московского царя. Авось как справимся.

— А ты себя умнее воеводы нашего, боярина Мстиславского, числишь? — резанул Федор.

— Не числю, — огрызнулся Крапивин. — Я понять хочу. У нас более чем трое на одного. В чем дело?

— Ладно, не злись, — вдруг смягчился Федор. — Мстиславский и впрямь воевода умом не сильно крепкий. Но ты боец справный, да далеко от Москвы, видать, жил. Ты хоть башкой своей подумай, почему все города окрест самозванцу присягнули.

— Испугались, — неуверенно проговорил Крапивин.

— А раньше не боялись? Ляхи от века сюда ходят. Сколь раз бывало, что и городки штурмом брали. Но завсегда пограничные ратные люди здесь насмерть стояли. Коль города теряли, в леса шли и оттуда урон ворогу наносили. А кто изменял, тех по пальцам перечесть. Из Москвы больше люду к ляхам переметнулось, чем из Смоленска да здешних городов. А тут вдруг город за городом спужались? Сам-то помысли, могло ли так быть? Стало быть, признали они Дмитрия природным царевичем.

— Так что же, Мстиславский войску своему не верит? — удивленно спросил Крапивин. — Так тем паче стоять нельзя, а то изменники против тебя обратятся. Наступать надо или отходить.

— Может, и не верит, — негромко произнес Федор, — а может, и сам сомневается.

— В самозванце?

— Кто ведает, самозванец он или царь наш природный? Не может же господь на Русь так осерчать, что без природного государя нас оставить. Может, все же было чудо и спасся царевич Дмитрий Иоаннович.

Федор перекрестился.

— Так ведь Борис-то Годунов всем народом избран, — заметил Крапивин.

— Дурак ты, — ощерился Федор. — Это у вас, в Сибири, атаманов кругом избирают. А царь на Руси — он природный, богом данный. Власть его от господа, а не от людей. Право его на престол от рождения, а не от людского хотения.

Крапивин был изумлен. Он вдруг понял, насколько велик разрыв между его оценкой событий и тем, как смотрели на вещи люди, живущие здесь. А еще у него возникло одно неприятное чувство — ни с чем не сравнимое, которое он испытал лишь однажды, в тысяча девятьсот девяносто шестом, в Грозном. Тогда он прибыл со своим отрядом для выполнения задания в расположение грозненского гарнизона и был поражен атмосферой, царившей там. Нет, там не было какого-то особого разгильдяйства или бардака, превышавших обычные для Российской армии конца двадцатого века. Гарнизон жил своей обычной жизнью, караулы, блокпосты и части были расположены в соответствии с уставами, Но было нечто, что заставило Крапивина забеспокоиться.