— Что с тобой? — спросил он.

— Сон у меня дурной был, будто коршуны тебя клюют. Не к добру это.

— Брось, — ухмыльнулся он. — Сны — это только сны.

— Береги себя, — попросила она. — Я боюсь. Он шагнул к жене, обнял ее, поцеловал и вдруг произнес:

— Знай, душа моя, дороже тебя и Ивана нет у меня никого на свете. Что бы ни случилось, я завсегда за вас стоять буду. Всё будет хорошо, — он снова поцеловал ее. — Верь мне.

Она зарделась, прижалась к нему, почему-то всхлипнула.

— Береги себя, — повторила она. — А я тебя всегда любить буду и сколько надобно ждать.

Он вышел на заснеженную улицу. Солнце еще не поднялось, противный холодный ветер гнал поземку. Подняв воротник, Чигирев зашагал к Кремлю. В столь ранний час в Москве мало кто осмеливался выйти на улицу. Впрочем, и путь его был недалек. Уже минут через пятнадцать бывший историк миновал заставу у Боровицких ворот и вскоре вошёл в здание приказа. Там весело трещал огонь в печи; огромная комната со сводчатым потолком, в которой располагались столы служащих, освещалась множеством свечей. Некоторые из писцов уже заняли свои места и негромко сплетничали между собой, раскладывая бумаги и затачивая перья. Чигирев не без удовольствия стряхнул и бросил на лавку покрытый снежинками тулуп и зашагал было к своему месту, но тут дверь в кабинет дьяка отворилась, и бывший историк услышал глухой голос начальника:

— Сергей, поди-ка сюда.

Чигирев вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь. Смирный сидел за своим столом и сумрачно глядел на подчиненного, поглаживая длинную, уже почти седую бороду.

— Зачем звал? — проговорил Чигирев, выдержав непродолжительную паузу.

Дьяк как-то зло посмотрел на него, фыркнул и проговорил:

— Ты почто, песий сын, пресветлого государя челобитными своими тревожишь?

«Ах вот оно что! — пронеслось в голове у историка, — До Годунова дошла моя последняя челобитная, и он не нашел ничего лучшего, как передать ее постельничему, а тот Смирному. Плохо, эти любое дело погубят».

— Надо было, значит, — недовольно буркнул он в ответ.

— Да кому надо? — оскалился желтыми гнилыми зубами дьяк. — Неужто ль государь сам не ведает, что его величеству делать? Тебя, помет собачий, счёт государеву зерну в закромах вести поставили, так и делай, что велено, а в дела царевы не лезь.

— Стало быть, не ведает государь всего, — резко ответил Чигирев. — Его царской светлости из белокаменного терема всех бед не разглядеть. На то мы, слуги царские, поставлены, чтобы всякую кривду и неустройство выглядывать и государю доносить.

От наглости подчиненного Смирного аж перекосило.

— Да ты, холоп, место свое забыл! — взревел он.

Словно маленькая бомбочка разорвалась в голове у Чигирева. В мгновение ока он потерял самоконтроль.

— Я не холоп! — выкрикнул он. — Я свободный человек!

Глаза у Смирного округлились, а на лице появился такой ужас, словно Чигирев произнес жуткое святотатство.

— Свободный?! — еле выдавил он. — Да ты, смерд, видать, с небес свалился, али из литовских земель прибыл. Нетути на Москве свободных людей. Все мы холопы государевы, и тем сильны!

— Я не холоп, я свободный, — с напором повторил Чигирев. — Я о благе государственном пекусь. О благе своей страны. А вы, сиворылые, от натуры своей холопской в дерьме и сидите да лаптем щи хлебаете.