Сегодня после короткого совещания в доме брата Луиса я пешком возвратился в монастырь. Поднимаясь по крутой, мощенной камнем улице, еще мокрой от недавнего дождя, я смотрел на плывущие по небу облака. У обочины сидели на бочках возницы и о чем-то разговаривали. Кроме них, кругом не было ни души, и я, чтобы возблагодарить Господа, по привычке стал перебирать четки.

Вот тогда это и случилось. Мне вдруг почудилось, что откуда-то доносится смех. Захлебывающийся женский смех. Я обернулся – улица была пустынна, возницы куда-то исчезли.

Меня охватило чувство опустошенности, словно все, чего я достиг, рассыпалось в прах. Мне казалось, я воочию убедился, что труды мои напрасны, замыслы бесплодны, все мои мечты – лишь порождение гордыни. Снова послышался захлебывающийся женский смех. Еще более громкий и вызывающий.

Я замер на месте. И посмотрел на небо, по которому плыли серые облака. В них, как мне показалось, я увидел то, чего не видел никогда. Свое поражение.

И я подумал: не лишил ли меня Господь своей любви, не отвернулся ли от меня?

«Не введи нас во искушение, – молил я. – Ни сейчас, ни в час нашей смерти…»

– Сейчас в наших местах праздник изгнания бед, – улыбнулся всегда хмурый Танака, повернувшись к Ниси. – В этот день все, кто должен остерегаться своего критического возраста [], раскрашивают лица тушью. Так изгоняются беды, которые ждут их в этом возрасте.

– В нашей деревне тоже есть похожий обычай, – кивнул Ниси. – Юноши жгут соломенные веревки, мешают пепел со снегом, а потом ходят из дома в дом и этой жижей всем подряд мажут лица. Девушки стараются убежать, а потом говорят друг другу: «Цветы распустились. Год будет изобильным» – и устраивают веселую пирушку.

– Хорошо бы через год вернуться в Японию, именно в это время, – сказал Танака, потирая руки и склонив набок голову. – Тогда бы удалось попасть на праздник изгнания бед. Это, конечно, если все пойдет гладко, как обещает Веласко.

– Разумеется, все пойдет гладко, – повернулся Ниси к Танаке. – Сейчас, когда наше желание вернуться на родину вот-вот осуществится, мне, как ни странно, жаль покидать эту страну. Честно говоря, мне хочется еще пожить здесь, выучить язык, увидеть много интересного, поучиться и только тогда возвратиться домой.

– Завидую твоей молодости, – засмеялся Самурай. – Господин Танака и я только и мечтаем о том, чтобы поскорее вернуться на родину, снова насладиться рисом и мисо. Недавно я даже во сне это видел.

Епископ, сидевший в центре, поднялся и, держа в руке желтоватый лист бумаги, зачитал решение Собора епископов.

«Господи, благодарю тебя. – Он сжал руки, лежавшие на коленях. – Благословенны дела Твои. Я нужен Тебе».

Однако он не испытывал бурной радости. Наоборот, ему даже казалось, что только что услышанное решение принято давным-давно и он его предвидел.

– Прежде чем настоящее решение будет окончательно утверждено, мы предлагаем выступить отцу Веласко и отцу Валенте и высказать свои возражения.

Епископ смотрел на них, свертывая бумагу. Его речь была обычной формальностью. В Суде священной инквизиции после такой процедуры никто, как правило, не выражал несогласия.

Отец Валенте медленно поднялся. Епископы с недоумением смотрели, как он вынимает из кармана рясы сложенный лист бумаги. Приложив руку ко рту и откашлявшись, отец Валенте печально проговорил:

– Прежде чем покорно принять решение Собора епископов, я просил бы дозволения прочесть послание отца Вивело, брата нашего ордена, присланное из Макао неделю назад.

Сидевший на председательском месте епископ принял сложенный лист бумаги и, разгладив его, стал читать про себя.