— Будешь туда ходить, твой будет очень плохо! — улыбаясь сказал дородный немец с сержантскими погонами. — Ты ходить только здесь и здесь! Хороший арбайтн, хорошо жить! Плохой арбайтн, идти туда к скотина!

При этих словах унтер небрежно махнул в сторону бараков, где содержались советские военнопленные. Про себя Константин отметил, что, по всей видимости, в глазах фашистов он и его товарищи по бараку являются представителями туземного населения, подлежащего одомашниванию. Что касается остальных обитателей лагеря, содержащихся на общих основаниях, то они, судя по всему, были обречены на заклание.

Немедленному уничтожению в первую очередь подлежали выявленные комиссары и евреи. В отношении же остальных это делалось не одномоментно, а медленно и исподволь. Упор делался на голод и сопутствующие ему болезни. Хорошо еще, что на дворе стояла осень, а не лютая зима. В этом случае погибших было бы в десятки раз больше.

На эти мысли Константина наводил внешний вид других заключенных. Их всех безжалостно морили голодом, настолько они были истощены. Константина же и других проживающих с ним в бараке бывших солдат, кормили, конечно же, не разносолами, но вполне сносно. Во всяком случае, еды вполне хватало.

Константин не торопился, не делал никаких резких движений, памятуя о том, что природа скачков не совершает, и терпеливо ждал. Профессор, учил его ничего не загадывать и не планировать надолго вперед. События подчас развиваются так неожиданно, и их прихотливый узор бывает так витиеват и непредсказуем, что пытаться их предугадать заранее занятие неблагодарное и по большому счету совершенно бессмысленное. Разумеется, это вовсе не означало, что планирование должно было полностью отсутствовать. Такая жизнь мало чем отличалась бы от существования какой-нибудь безмозглой зверюшки, которая живет одними лишь примитивными эмоциями и инстинктами. Планировать свою жизнь было, безусловно, необходимо, но только в разумных пределах и в обозримом будущем.

Вскоре Константин в очередной раз имел возможность убедиться в справедливости слов учителя. В один из дней, как всегда заполненный нудной хозяйственной работой, его вдруг вызвали в небольшое кирпичное строение, где находилось руководство лагеря. Константин почувствовал, как у него испуганно заколотилось сердце. Очевидно, все это время исподволь присматривавшиеся к нему немцы наконец-то решили взяться за него всерьез.

Так как Константин не имел разрешения передвигаться вне утвержденного маршрута самостоятельно, его сопровождал немецкий солдат с винтовкой «Маузер» на плече.

Войдя в дверь, на которую ему указал конвоир, Константин оказался в небольшой светлой комнате. Сразу с порога, он сорвал с головы пилотку без звездочки и громко назвал свое звание имя и фамилию.

Сидевший за столом немецкий офицер досадливо поморщился и на хорошем русском сказал:

— Зачем было так орать? Я не глухой!

— Виноват! — потупился Константин.

— Проходи, садись, — немец указал рукой на стул стоящий с другой стороны стола.

Когда Константин осторожно присел на самый краешек стула, офицер поставил локти на стол и, сомкнув кисти рук в замок, оперся на них холеным волевым подбородком. Константин на всю жизнь запомнил запах дорогого одеколона исходящий от немца.

Не сводя с Константина пристального взгляда светло-серых глаз, фашист неторопливо изучал его. Заключенный Сусликов не стал играть с немцем в гляделки, справедливо полагая, что ничем хорошим для него это не закончится. Он только однажды встретился взглядом с офицером, а потом тактично опустил глаза. Именно так, по его мнению, должен был себя вести побежденный в присутствии победителя.

Тем не менее, этот единственный взгляд многое рассказал ему о немце. Сидевший перед ним немец был старше его лет на пять, шесть не более того. Светлые коротко стриженые волосы были гладко зализаны на бок.