— Сеньора герцогиня, желаете вина? Или, быть может, подслащенной воды?

Это произнес склонившийся над ней дворецкий. В руках он держал поднос с напитками. Гиомар Лопес де Мендоса и Арагон, герцогиня де Бехар взяла тонкий стакан с водой, не столько потому что хотела пить, а скорее для того, чтобы чем-то занять себя, и снова устремила взгляд на площадь. Из-под навеса ей был виден кусочек неба. На темно-сером фоне отчетливо виднелась часть Хиральды, а также стены собора. Немного ниже тянулись специально возведенные по этому поводу трибуны. Люди на них были тем значительнее, чем ближе были их места к центральному помосту, вблизи от которого находились готовящиеся предстать перед трибуналом преступники.

Церемония началась в восемь часов утра, хотя накануне герцогине пришлось принять участие в мессе и крестном ходе по улицам города. Выкроив три часа для сна, она заняла место на центральной трибуне между епископами Канар и Луго, прибывшими в Севилью для участия в ритуале аутодафе. Герцогиня допускала, что король также прибудет в город, приурочив визит в Севилью к возвращению из Нидерландов. Но он сослался на неотложные государственные дела и сразу вернулся ко двору. К тому же через пятнадцать дней ему предстоит принять участие в другом аутодафе, в Вальядолиде, запланированном на воскресенье, восьмое октября.

На трибуне, кроме герцогини и двух епископов, восседали выдающиеся представители севильской знати, члены королевского суда и церковного капитула. Самому великому инквизитору Фернандо де Вальдесу пришлось вмешаться, чтобы восстановить порядок, потому что вокруг распределения мест на трибуне между Церковью, высшим обществом и инквизицией развязалась настоящая война. Каждое сословие отстаивало собственную важность, претендуя на лучшие места. Даже расположение мест на трибуне породило ожесточенные споры вплоть до скрытых угроз.

В половине девятого на площадь вползла процессия. Преступников вынудили пройти по всей площади, а Затем разместили на отгороженной площадке, со всех сторон окруженной вооруженными стражниками. Когда все участники процессии заняли свои места, началась месса. Герцогиню, как добрую католичку, глубоко трогали воцарившаяся на площади тишина и стройный хор голосов, проникновенно сливающихся в единой молитве. Месса была длинной, искренней и, как по окончании службы прошептал ей на ухо епископ Луго, «очень трогательной».

— Такие дни, как сегодняшний, несомненно, укрепляют наши узы с Всевышним, — добавил он, и донья Гиомар с готовностью с ним согласилась.

По окончании мессы стали зачитывать судебные решения и оглашать приговоры. Каждого из осужденных по очереди вызывали на помост в центре площади, куда его сопровождали двое приспешников инквизиторов. Там все трое представали перед небольшим возвышением, на котором сидели судьи инквизиции. Инквизитор излагал досье обвиняемого, его преступления и, наконец, решение трибунала. Во время этих чтений публика хранила молчание, чтобы сразу после объявления приговора разразиться аплодисментами и безудержным гвалтом.

Сам осужденный до последней минуты не знал, что его ожидает, и поэтому тысячи глаз следили за ним и его реакцией. Крайне редко преступник принимал наказание смиренно. Как правило, выдержка ему изменяла и он оглашал площадь стенаниями, рыданиями и заверениями в собственной невиновности, которые встречали насмешками и оскорблениями те, кто пришел сюда насладиться подобным зрелищем.

Лишь осужденные на сожжение знали, что их ожидает. Им предоставляли возможность подготовить свое тело и дух к смерти на костре, но прежде всего это время отводилось для осознания преступлений и покаяния. Это позволяло спасти их бессмертные души, в противном случае обреченные на вечные мучения.

Весь сценарий был тщательно продуман и проработан. Как и в театральной постановке, самые интересные дела и самые суровые приговоры оглашались в конце. Большинство утренних приговоров оказались относительно легкими — речь шла о штрафах, розгах или каторжных работах.