Во второй половине дня она вернулась в хранилище. Все утро и часть дня она была очень занята, но те шесть табличек с нацарапанными на них иероглифами никак не шли у нее из головы. Это видение всплывало перед ней, когда она меньше всего его ожидала, подобно запавшей в память фотографии.

Почти весь день Николь провела у себя в кабинете, разбираясь с документацией, сопровождающей коллекцию Гарнье. Незадолго до перерыва она решила сходить в библиотеку, чтобы навести кое-какие справки. Там ее и застал телефонный звонок вчерашнего знакомого, и она упрекнула себя за дурацкое волнение, от которого у нее учащенно забилось сердце.

— Это тебя, Николь, — Сюзанна протянула ей телефонную трубку. — Жан Массард.

Утром по дороге в Париж они договорились, что, возможно, вместе вернутся в Сен-Жермен.

— Все зависит от работы, — пояснил Жан. — Случаются дни, когда мне приходится ночевать в студии, и боюсь, что сегодня один из таких дней. Видишь ли, мой отец — настоящий рабовладелец.

Жан звонил, чтобы подтвердить свои опасения, и Николь разочарованно вздохнула.

— Но я взбунтовался, — весело продолжил он, — и заставил его пообещать, что завтра он отпустит меня, как положено. Так что, если хочешь, завтра мы могли бы вместе вернуться домой.

Николь тут же согласилась. Повесив трубку, она в очередной раз себя упрекнула. На этот раз за поспешность. Как бы то ни было, они условились о встрече, и это подняло ей настроение.

Утренняя поездка была просто изумительной. Автомобиль Жана — красного цвета спортивная «мазда» кабриолет, но они не стали откидывать верх.

Всю дорогу молодые люди непринужденно болтали, как будто продолжали вчерашний разговор. Вместо приветствия при встрече оба воскликнули одно и то же слово: соль! Отсмеявшись, Жан рассказал ей, что жарил яичницу без соли, и она оказалась очень даже ничего.

Оба узнали что-то новое о жизни собеседника. Например, что Жану исполнилось тридцать, у него есть сестра и он холост. Николь не осмелилась поинтересоваться, есть ли у него невеста, да и не хотела она этого знать. Она сказала себе, что предпочитает неизвестность утвердительному ответу.

Жан подвез ее к музею за семь минут до начала рабочего дня, и Николь дала ему номер телефона отдела египтологии, чтобы он сообщил ей, смогут ли они сегодня вместе вернуться в Сен-Жермен.

В течение дня ее несколько раз настигал образ молодого архитектора. Это было приятное воспоминание, без той категоричности, с которой перед ее внутренним взором появлялись древнеегипетские таблички.

В конце концов настойчивость этого видения преодолела ее нежелание уступать ему, и Николь спустилась в хранилище.

Она сказала себе, что хочет еще раз взглянуть на коллекцию, хотя в глубине души знала, что обманывает себя.

Таблички, невзрачные и совершенно безобидные, по-прежнему лежали на столе, там, где она их оставила.

Николь посмотрела на часы: до официального окончания рабочего дня еще целый час. Глубоко вздохнув, она села за стол, включила лампу и положила рядом с собой тетрадь и лупу Первым делом она бегло осмотрела все шесть табличек. Четыре из них были глиняными, а две оказались пластинами, выпиленными из известняка. Содержимое трех пластин не вызывало сомнений. На них были нанесены чертежи с указанием измерений и еще какие-то пометки. Все шесть табличек являли пример иератического письма, для простоты использовавшегося в официальных текстах и на памятниках. Начиная с VII века до нашей эры в обиход древних египтян вошла так называемая демотическая письменность, имевшая некоторые общие черты с современной стенографией. Но судя по всему, эти таблички датировались более ранним периодом.

Николь легко давалась расшифровка древнеегипетских текстов, и она испытывала особую тягу к этой области египтологии.