Мы застали старика Вордена в превосходнейшем настроении духа. Он сообщил, что познакомился с несколькими английскими офицерами и получил много приглашений, поздравил меня с успешной продажей и вообще был доволен и собой, и другими.
В назначенное время Гурт явился за нами, как обещал, и по пути стал знакомить нас с тем обществом, в которое готовился ввести.
— Наша компания состоит из самых приятных, веселых и порядочных молодых людей города; собираемся мы обыкновенно раза два в месяц у одного милого старого холостяка по имени Ван Брюнт, весьма сведущего в вопросах религии и большого охотника побеседовать на эту тему! — говорил мой новый знакомый.
Придя к дому этого почтенного холостяка, Гурт вошел первый, не постучав в двери. Весь маленький клуб, состоявший из двенадцати человек, был в сборе. Все это были по большей части голландцы, с виду сдержанные, миролюбивые и флегматичные, но весьма буйные и шумливые, когда разойдутся; а об альбанийцах я не раз слышал как о больших затейниках и шалунах.
Нас встретили очень сердечно и радушно; все именовали мистера Вордена «преподобием» и, по-видимому, намеревались держать себя скромно и прилично. Ван Брюнт был человек лет сорока пяти, коренастый, плечистый, с красным лицом и довольно свободным обращением, вследствие постоянного вращения в тесном товарищеском кругу молодежи.
— Не находите ли вы, господа, что стоять и смотреть друг другу в глаза — занятие довольно скучное и притом возбуждающее жажду? А потому, мне кажется, нам следует прежде всего выпить по стакану доброго пунша! Это освежает и горло, и мысли! Ну-ка, Гурт, чаша с пуншем как раз у вас за спиной! — начал хозяин.
Гурт тотчас же наполнил стаканы и угостил всех превосходнейшим пуншем, который мне показался, однако, очень крепким. Но Гурт, выпив один стакан, налил себе другой и, не задумываясь, выпил и его. Громадная чаша живо опустела, и Гурт опрокинул ее вверх дном, дабы не было сомнения. Присутствующие, полагая, что мистер Ворден не понимает по-голландски, разговаривали преимущественно по-английски. Вскоре принесли другую чашу пунша, и после второго и третьего, а для некоторых и четвертого стакана разговор стал еще оживленнее. Больше всех пил Гурт, но вино не производило на него ни малейшего действия.
Все были веселы и в прекрасном расположении духа, когда в дверях появился негр с растерянной физиономией и знаками вызвал хозяина. Вслед за хозяином исчез и Гурт, но он вернулся очень скоро и, отозвав в сторону еще двух-трех человек из клуба, стал с ними о чем-то озабоченно совещаться. До меня из их разговора доносились только бессвязные отдельные слова: «У старого Койлера… вот ужин достойный богов… утки, дичь, паштет… все нас знают… это не выгорит!.. Вот бы его преподобие!.. Чужие! Как быть?»
Из того, что я уловил, я понял, что нашему ужину грозит какая-то беда… Главную роль в совещании играл, несомненно, Гурт; все его слушали и в большинстве поддакивали ему. Наконец он выступил на середину и обратился к нам с такой речью:
— Господа, я должен сказать, что у нас в Альбани среди молодежи в обычае многое, что, вероятно, не принято у вас в столице. Так, у нас принято делать хищнические набеги на птичники и курятники соседей и ужинать за их счет! Не знаю, как вы на это смотрите, господа, но что касается меня, то выкраденная таким образом птица — утки, гуси, индюшки и куры — мне кажется много вкуснее и сочнее приобретенной на базаре. Но на этот раз у нас был изготовлен самым законным путем приобретенный ужин, который, однако, благодаря той же теории, вдруг бесследно исчез из кухни, став наживой какой-нибудь другой предприимчивой компании.
— Как так? Похищен целый ужин? — встревожился не на шутку мистер Ворден.
— Да, весь, до последней крохи! Не осталось ни крылышка, ни ребрышка, даже ни одной картофелины — унесли все до последней корки хлеба!
— Кто же? Кто мог на это отважиться?
— Пока это еще покрыто мраком неизвестности; все было сделано так ловко, так тонко, что никто ничего не видел. |