И постоянно находятся какие-то глиняные таблички с записями, какие-то папирусы, древние пиктограммы, неразгадываемая клинопись, мозаики, пергаменты, барельефы, картины, портреты… Потом первые фотографии, первые граммофонные записи, старые киноплёнки.

И все эти документы, свидетельства, артефакты – всё это требовало от тех, кто их изготовил и оставил нам, времени, умения, таланта. И у какого-нибудь Вергилия всегда находился знакомый скульптор, а у скульптора находился кусок мрамора, и художник Вергилия из этого куска высекал. Какой-нибудь Коперник что-то задумал, осенило его, в этот момент к нему забежал знакомый художник, и с порога, увидев, в каком тот состоянии: «Стоп! Посиди так, не двигайся!» – и у нас сейчас есть бюсты, изображения, гравюры всех этих великих людей.

Но даже фотографию было трудно сделать. Это нужно было уметь. С киноплёнкой было ещё сложнее. Всё это нужно было уметь проявить, закрепить, не испортить, не засветить… На изготовление фото– и киноплёнки шло обязательно чистое серебро. Чистое серебро было необходимо для светочувствительных процессов.

Мне, как живому существу, от этого страшно. Как же так?! А фотографии детей, цвет их кожи, пальчики маленькие… Или фотографии прекрасных и любимых женщин, их улыбки, глубина глаз… Удивительные пейзажи… Да небо, в конце концов. Небо! Его особенная синева… Море, солнце. Это всё только ноль-один? Мои родители, мои дети, мои друзья, я сам – всё только ноль-один?!

А голос? Наши голоса, любимая музыка, песни, которые ранят сердце или наполняют его счастьем, – это тоже всё ноль-один? Даже живое дыхание, пение птиц, ветер, все звуки…

Так хочется, чтобы где-нибудь можно было вставить троечку, пятёрочку или девяточку. От себя. Но нет. Всё только ноль-один. Мне непонятно.

Когда-то это была такая пластинка пластмассовая, на которой были бороздки, а в бороздках специальные зазубринки. Этими зазубринками был записан звук. Специальный аппарат при помощи специальной иголки извлекал этот звук. Пластинку нужно было беречь от царапин и пыли, и иголку нужно было беречь от физических повреждений. Иначе звук был нечистый, и появлялись щелчки и шипение от пыли и царапин. Это мне понятно, а цифровое непонятно. Я понимаю, что что-то нужно беречь, например, фарфоровую посуду или хорошую одежду из тонкой ткани. Цифровой ткани или фарфора ещё не изобрели. Изобретут, наверное. Но я не об этом. Меня волнует этот ноль-один.

Потому что так хочется, чтобы на моё изображение, на мою фотографию, на фотографии моих детей, друзей, дорогих и близких мне людей… Пусть эти фотографии будут не такими чёткими, как цифровые. Пусть они даже будут чёрно-белые. Но пусть на эти фотографии пойдёт хоть маленько, чуть-чуть, капелечку серебра. Настоящего серебра, чистого, добытого из недр земли, натурального.

Но нас так много стало на земле! Вдруг раз – и настало в разы больше! Тут нам и цифровые технологии подоспели. Ни раньше, ни позже. Вовремя! Потому что где же на всех на нас набрать чистого серебра?! Не напасёшься! Нас много.

Да и где складировать все эти фотографии, если мы все их напечатаем на бумаге. Представляете, если мы не станем хранить их в этих маленьких флеш-картах, компьютерах и прочем, а возьмём и все их напечатаем… Ужас!

И наверное, правильно, что в наше ощущаемое нами как самое главное для истории время значительных и важных для искусства, науки и прочего людей вдруг стало существенно меньше. Особенно если брать на душу населения. Это хорошо! Надо же думать о детях. Зачем засорять нашими фамилиями и поступками историю. Зачем? Как им потом будет скучно это изучать. Лучше про древних греков, крестовые походы, Наполеона. Это интереснее, чем наши тут дела. Кому потом будет интересным, кто и в какой момент заработал свой первый миллиард или лишился последнего.