И вот так возвращаешься ты как-нибудь с работы, вечером, и понимаешь, что единственная перспектива вечера – это диван. А на работе всё очень плохо. Когда так всё накопилось. И выхода не видно. Да ещё шеф такой дурак! Ну просто дурак! Раньше был человек как человек. А теперь просто удила закусил, просто сел на шею и ножки свесил. И такое себе позволяет. Но так не должен себя вести руководитель. Просто дурак и всё… Или вы сами шеф. И все подчинённые такие дураки, что просто невозможно.

И вот идёте вы домой, а дома тоже всё как-то не так. И тоже как-то накопилось. И всё как-то тянется по привычке. Не семья, а одна видимость. Вы живёте все как-то парал–лельно.

Идёте вы в таком вот состоянии домой и видите, как какой-то дворник лениво и плохо метёт двор редкой метлой. Покуривает он папироску, бормочет себе под нос какой-то мотивчик, и попахивает от него перегаром. Смотрите вы на этого дворника и думаете: «Вот она, жизнь. Простая, понятная, без зауми жизнь. Какие у него проблемы? Зимой – снег, осенью – листья. Это же нормальные, естественные проблемы. Это же так прекрасно, когда тебя волнует зимой снег, а осенью листья. А я на работе чем занимаюсь?..»

Но при этом вы проходите мимо дворника и идёте домой. Никаким дворником вы быть не хотите. И вы не подойдёте к дворнику, не скажете ему: «Значит так, мужик, давай-ка сюда метлу, папиросу и перегар. А сам на-ка ключи, адрес такой-то, ступай туда, там отличный диван. Иди посиди». Нет, вы пройдёте мимо дворника и пойдёте домой. А дома вас не особенно ждали. Там кто-то готовит ужин, а кто-то готовит уроки. В подготовке ужина вы поучаствовать не можете. Тогда решаете проявить чудеса педагогики. Подходите туда, где готовят уроки, и говорите: «Ну-ка, дай-ка сюда дневник… Ты в каком классе, вообще, учишься?»

И не можете вы в такой вечер найти себе места. Потому что непонятно, хотели ли вы того, что у вас есть, и того, из чего состоит жизнь. А что вы чувствуете в такой вечер? А чувствуете то, что так дальше жить нельзя. Сильно это чувствуете. Но совершенно не понимаете, что нужно делать. И не можете вы найти себе места и хотите хотя бы что-нибудь в этот вечер сделать по дому, как мужчина, чтобы хоть как-то и чем-то себя занять. Послонялись, послонялись и наконец сделали то, что можете сделать, как мужчина, по дому: нашли пульт от телевизора, сели на диван и включили телевизор.

А там, по телевизору, Жак Ив Кусто плывёт на своём белом корабле по лазурному морю открывать новые океанские глубины. И вы смотрите на это и думаете: «Как бы я хотел быть распоследним матросом у него на корабле. Самым последним. Я бы драил палубу с утра до вечера. А потом, после долгого, жаркого дня, после изнурительной работы, загорелый и даже прокопчённый южным солнцем, без капельки жира под кожей, усталый, выпивал бы перед сном стакан рома со льдом и засыпал бы прямо на верхней палубе под звёздным, южным небом. Засыпал бы крепко, глубоко и без сновидений. Да ладно, на корабле у Жака Ива Кусто! Это слишком! Это недосягаемо! К тому же он уже давно умер. Быть матросом на каком-нибудь ржавом сейнере в Северном море, ловить вонючих селёдок или скользкую треску. И в конце тяжёлого дня, уставший, замёрзший, в грязном комбинезоне, вонючий и весь в селёдочной чешуе, выпивать стакан водки и засыпать, не раздеваясь, без сновидений… Лишь бы тут на диване не сидеть».

И вот так вы сидите на диване, мечтаете, но никаким моряком вы быть не хотите. Потому что сидели бы вы так на диване, думали бы: «Ой! Как я хочу быть моряком!» А тут бы распахнулась дверь, зашли бы к вам люди и сказали: «Хотите быть моряком? Пожалуйста!»

На самом деле никаким моряком вы быть не хотите, правда, если вы уже не моряк.