— Перед съемками «Москвы на Гудзоне» меня попросили вступить в профсоюз. В Америке он называется Гильдией артистов кино. Я заупрямился, памятуя наши профсоюзы, защищавшие, как правило, интересы начальства. Но мой импресарио настаивая на вступлении, и очень упрямо. Чтобы не ссориться с ним из-за пустяков, я оформил все требующиеся для этого документы и забыл о своем членстве. Проходит несколько лет. Я снимался в одном из фильмов, ты его не видел, он и в Америке шел недолго. Сыграл одну из главных ролей, но во время монтажа фильма режиссер сократил ее. Помнишь, как получилось с написанною тобою ролью в «Трембите». Моя комическая роль по успеху перекрывала роли влюбленных героев. Моя фамилия была обозначена в титрах мелким шрифтом. С моей точки зрения, вполне логично, так как роль стала второстепенной. Но в контракте было обусловлено, что она должна стоять в ряду главных исполнителей фильма. Юрист американского профсоюза заметил это несоответствие, и вдруг я получаю письмо из Гильдии артистов. В конверт вложено извинительное письмо от продюсера и режиссера фильма и, не поверишь, чек на весьма приличную сумму.

— Ну, какую, хотя бы приблизительно? — не сдерживаю я любопытства и задаю типичный совковый вопрос, хотя знаю, что за границей не принято интересоваться тем, кто и сколько зарабатывает.

Савелий понимает меня, и иронические складки вырисовываются на его лице.

— На полученные деньги в Штатах можно прожить несколько лет. Но я купил на них дом в лесу, в районе Лесных Холмиков. Это под Сан-Франциско. И кое-что из итальянского антиквариата. Кстати, старинная тумбочка, которую ты отказался уступить мне, не развалилась?

— Стоит, — говорю я, — не обижайся, я ее не уступлю никому. Память о родителях.

Савелий догадывается, что за прошедшие годы я потерял маму, и грустнеет.

— Ты женат? — спрашиваю я.

— Вроде, — уклончиво отвечает он, — родилась чудесная малютка, но жизнь с женою не складывается. А ты как?

— Был влюблен. Без памяти. Первый раз в жизни влюбился по-настоящему.

— Это как? — улыбчиво замечает Савелий.

— Постараюсь объяснить, — говорю я. — Перед отъездом на гастроли в Кисловодск ссорюсь с невестой. Из-за какой-то мелочи. И не могу работать. Не могу жить без нее. Выступаю нервно и через силу. Вызываю невесту по телефону на телефонный разговор. Жду ее звонка несколько часов на почте в Центральном парке. Но она не звонит. Выхожу из парка обескураженный, и мимо моего носа, почти вплотную со мною, проезжает машина. Из кабины выпрыгивает шофер и обливает меня матом. А я не реагирую на его ругань, мне безразлично — задавил бы он меня или покалечил. Не позвонила любимая, и мне без нее не нужна была жизнь.

Савелий внимательно смотрит на меня:

— Так влюбиться… Тебе можно позавидовать. Кстати, еще Зощенко писал, что неудачная любовь в позднем возрасте переносится очень тяжело, особенно мужчинами. А потом вы помирились?

— Сначала помирились. Я сократил гастроли на пять дней. Придумал какую-то причину. Купил самые крупные кисловодские розы. Подарил… Жили хорошо три года, а потом я сам порушил свое счастье. По глупости. Не защитил любимую от нападок родственников. Она мало помогала мне по домашнему хозяйству. В чем-то они были правы, но им было плевать на мою любовь. Долго рассказывать не буду, но говорю кратко, я чувствовал, что рушится большой дом моей любви, кренятся стены, трещит потолок… Чувствовал, но не остановил разрушение.

— Я тоже прошел через это. В другом варианте, но, по сути, тоже сам прошляпил свою любовь. У тебя нет никого на примете для меня?

— Есть, — вспомнил я одну из своих знакомых, — очень приличная женщина, грузинка.