|
Я ведь не был студентом, а вольнослушателя в любое время могли сдать в солдаты. Много говорят о солидарности евреев, но знаете, сколько мне давал банкир Гинцбург от своих миллионов — десять рублей в месяц, и очень недолго. А ведь я — скульптор. Нужно было покупать материал, платить за квартиру… Чижову повезло. Рамазанов взял его в помощники, в храм Христа Спасителя. Я был в Москве… «Сошествие Христа во ад» — колоссальный горельеф. Его Чижов изготовил по эскизам учителя. Он и для Микешина много потрудился, для его памятника «Тысячелетие России». Горельефы «героев», «просветителей», треть «государственных людей» — чижовские. Я так подробно рассказываю о Чижове, потому что о себе он говорить не любит. Русские должны бы знать своих гениев. Талант Матвея Афанасьевича — русский… Такого скульптора в Европе нет, но Европе он чужд, а русские только тогда преклоняются перед своими мастерами, когда эти мастера озарены европейской славой.
— Я мало об этом думала, — призналась Елизавета Григорьевна. — Я мало знаю искусство. Меня больше волновала музыка. — Итальянская. — Скорее немецкая, Бетховен… — Шуман, Шуберт!.. Грешен, люблю русскую музыку. Особенно Мусоргского, Римского-Корсакова… Бородина, Серова… Стасов познакомил. Чижов обрадовался посетителям. Предложил вино, фрукты, а Сережа снова добрался до глины. Елизавета Григорьевна подошла к еще незавершенному «Крестьянину в беде». — Погорелец, — сказал Чижов. — Я их насмотрелся в детстве. Избы часто горели, крыши-то соломенные. — Жалко, — призналась Елизавета Григорьевна. — Вы — русская душа, вот и жалко! — сказал Антокольский. — Русские более всего к жалости способны. Елизавета Григорьевна перешла к мраморной милой группке «Играющих в жмурки», но вернулась к погорельцу. И надолго замерла около скульптуры. С художниками быть на равной ноге оказалось совсем просто, Елизавета Григорьевна приободрилась. Сережа тоже утешил. Прощаясь, он подошел к каждой из скульптур и погладил. — Дедушку жалко, — сказал он о «Крестьянине в беде». — Что я вам говорил! — обрадовался Антокольский. Знакомство с Чижовым, начавшееся под итальянским небом, в России не продолжилось, Матвей Афанасьевич жил в Петербурге. Имя этого художника со временем стало стираться и ныне мало поминаемо. На следующий день Антокольский показывал «Пьяту» Микеланджело. Он ничего не пояснял, только глаза у него, не светясь, потеплели, и белый ясный лоб под черной шапкой волос был еще белее. Когда вышли из храма, Елизавета Григорьевна сказала: — Это так прекрасно, но рассматривать стыдно. — Почему? — спросил Антокольский. — Но это же скорбь! Мне почудилось, я оскорбляю Богородицу своим ничтожным любопытством. Антокольский посмотрел на Елизавету Григорьевну с благодарностью. Съездили в Пантеон. — Единственное здание, сохранившееся от Древнего Рима, — сказал Антокольский. — Теперь это церковь Санта-Мария Ротонда, а был языческий храм всех богов. Договорились назавтра осмотреть развалины Ипперона и Тускулума. Антокольский уехал раньше. Он ждал дам и Сережу с ослами во Фраскати. Для Сережи ехать на осле было сказкой. — Я — Синдбад-мореход, — говорил он встречным. В Тускулуме осмотрели камни вилл, принадлежавших Цицерону, Лукуллу, Меценату. — Место покоя и размышлений, — сказал Антокольский. |
