Нужно уловить катастрофу, которая подстерегает нас в замедлении света, — чем медленнее свет, тем меньше он ускользает от своего источника, — таким образом, вещи и события не позволят ускользнуть своему смыслу, замедлят его эмансипацию и перехватят то, что раньше они преломляли для поглощения его черным телом.

Научную фантастику всегда привлекали скорости, превосходящие скорость света. И все же более странным был бы регистр низких скоростей, до которых мог бы опуститься сам свет.

Скорость света обеспечивает реальность вещей, именно она гарантирует нам современность имеющихся у нас образов. С заметным изменением этой скорости исчезло бы всякое правдоподобие причинной вселенной. Все вещи интерферировали бы во всеобщем беспорядке. Действительно, скорость света стала для нас фигурой абсолюта, нашим богом и референтом. Если свет понизится до относительных скоростей, исчезнет трансценденция, не будет больше Бога и его близких, вселенная впадет в неопределенность.

Сегодня с помощью электронных средств связи информация начинает циркулировать повсюду с самой скоростью света. Нет больше абсолюта, не с чем соразмерить остальное. Но за ускорением нечто начинает абсолютно замедляться. Вероятно, мы начинаем абсолютно замедляться.

А если бы свет упал до “человеческих скоростей”? Если бы он омыл нас слабым потоком образов, став медленней наших собственных действий?

Значит, нужно обобщить случай, когда свет доходит до нас от давно уже погасших звезд, — их образ, прежде, чем дойти до нас, проносится через световые года. Если бы свет был бесконечно медленным, то множество вещей, в том числе и самых близких, испытали бы уже участь этих звезд: мы бы их увидели, они были бы там, но их бы там уже не было. И не было бы даже реальное в этом случае чем-то, чей образ еще доходит до нас, когда само оно уже исчезло? Аналогия с мысленными объектами и ментальным эфиром.

Если вообразить свет очень медленным, то тела могли бы приблизиться к нам быстрее, чем их образ, что бы произошло? Они толкали бы нас, и мы бы не видели их появления. Впрочем, можно вообразить, в противоположность нашей вселенной, в которой все медленные тела движутся со скоростями, совершенно низкими по сравнению со скоростью света, вселенную, где тела перемещались бы с колоссальными скоростями, за исключением света, который был бы очень медленным. Всеобщий хаос, который не регулировался бы больше мгновенностью светящихся сообщений.

Свет подобен ветру с изменчивыми скоростями, даже с мертвыми штилями, во время которых никакой образ не достигает зон в состоянии застоя.

Свет подобен запаху: различен в зависимости от тела, почти не распространяется за пределы непосредственной окружающей среды. Сфера светящихся сообщений, идущая на ослабление. Образы тела почти не распространяются за пределы определенной светящейся территории: по ту сторону ее больше не существует.

Свет также можно уподобить медленному перемещению материков, скользящим одна под другой континентальным плитам, вызывающим землетрясения: тогда он искривил бы все наши образы и наше видение пространства.

Можно ли вообразить медленное преломление лиц и жестов, как движения пловца в тяжелой воде? Как смотреть кому-то в глаза, как обольстить его, если мы не уверены, что он еще здесь? И если замедленная кинопроекция охватит всю вселенную?

Космическая экзальтация ускоренного тела, которая разрушает смысл взрывом, — но поэтическое очарование медленного тела разрушает смысл действием, противоположным взрыву.

Напряженное ожидание и медленность являются нашими актуальными формами трагического с тех пор, как ускорение стало нашим банальным условием. Время больше не очевидно в своем нормальном развитии с тех пор, как оно растянулось, расширилось до подвижных габаритов реальности. Оно больше не озаряется волей. Пространство также больше не озаряется движением. Поскольку его назначение утеряно, нужно, чтобы нечто вроде предназначения вновь вмешалось, чтобы вернуть ему некоторый трагический эффект.