Видимо, тяжко на его участке. Там у фрицев тоже снайперов хватает, они давно нашу тактику переняли. Вот только самого главного не учли. У нас командиры – плоть от плоти народа, а у них офицерье сплошь белая кость. Даже зная, что на них идет постоянная охота, нацисты не снимают форму офицеров и ордена. А наши все давно уже, как в двадцать первом веке, воюют в камуфляже. Конечно, не в таком, как в будущем, но и не в однотонной форме. Определить по полевой форме, кто перед тобой, задача нелегкая, все одинаковые. Выделяются только те командиры, кто возрастом старше. Ну, кто в передовые войска возьмет стрелком мужика под пятьдесят? Сразу видно, кто-то из командиров, поэтому по комсоставу приказ однозначный – зря под пули не лезть.

В воздухе почти мирной жизни Ленинграда явно витал запах войны. Я делал вид, что все нормально, но Светланка тоже что-то почуяла.

– Когда на фронт? – как-то вечером начался очередной разговор.

– Честно? Понятия не имею. Но думаю – скоро. Войска к Берлину подходят. Помнишь, рассказывал, как в Варшаве было? Здесь будет все гораздо серьезнее.

– Обещай быть очень осторожным, прошу тебя. Мы все просим, ты нам очень нужен. – Из глаз любимой женщины покатились слезы.

– Ну что ты, родная, будет тебе. Ведь меня никуда и не вызывают.

– Да, я знаю. Но ты же на службе, и не какой-нибудь простой инструктор. Алена Истомина говорила, а ей Александр Петрович рассказывал, что ты лучший специалист в своем деле. Это я дословно.

– Опять Истомин языком болтает. И это генерал НКВД!

– Да ладно, просто у них в семье нет секретов.

– Ага, конечно. Про себя он ей много говорит? Вот и я о том же. Только обо мне языком чешет, чего Алена к нему все цепляется? Все ей про меня знать надо. И какие это у нас в семье секреты?

– Она от знакомой узнала, как кто-то бандитов на Васильевском пострелял. Трое убитых без голов, она сразу на тебя и подумала. Ты же мне не стал рассказывать.

– Твою мать, – в сердцах воскликнул я. В натуре даже Ленинград большая деревня. В одном конце чихнешь, с другого «Будь здоров» кричат. Нет, так нельзя. – Потому и не рассказывал. Я от тебя не скрываю, просто думаю сначала, стоит тебе о таком знать или нет. Я считаю, что не нужно.

– Сереж, а почему так жестоко? Ну, ведь можно же просто застрелить, я видела огнестрельные раны, помнишь, где служила?

– Во-первых, такие пули. Во-вторых, это не убийство, а урок на будущее остальным. Сама понимаешь, уголовников в тылу хватает, а я не хочу, чтобы моя жена в булочную ходила оглядываясь. После войны их всех зачищать надо будет. Воришки сами от дел отойдут, если не дураки, а вот такие шайки, для которых жизнь своих же сограждан ничего не значит, жить не должны. Мы не для них на фронте вшей кормим…

– Наверное, ты прав. – Светланка замолчала, но я заметил, что сегодня она вроде как спокойна. Может, правда поддерживает.

Прошла еще почти неделя. В конце января сорок четвертого начались сильные морозы с ветрами. Нам что-то расхотелось тренироваться в минус тридцать. Сидели дома, парни в казарме при НКВД. Изучали карты Берлина и окрестностей. Я надыбал фотографий и планов столицы Рейха. Прикидывал, где могут быть проблемы. В самом городе вся работа ляжет на «выхлоп» и «винчестер». Для ВСК вряд ли работа найдется. Только если через укрепления стрелять, да БТРы выбивать. Но брать все равно буду все.