Мисс Уинвуд обратила к нему взволнованное лицо.

— Что, он очень плох? — спросила она быстро.

— Очень плох, — ответил доктор серьезно. — Не могу понять, как он добрался до этих мест.

Через четверть часа тяжело больной Поль, переодетый в шелковую пижаму полковника Уинвуда, лежал в благоуханной комнате, обтянутой зелеными обоями и обставленной мебелью мореного дуба. Еще никогда в своей жизни Поль Кегуорти не лежал в такой комнате. И из-за него большой дом пришел в движение. Послали за сестрами милосердия, лекарствами и всеми принадлежностями роскошной комнаты больного, а так как хозяйка дома страшно беспокоилась — за известным лондонским специалистом, получавшим фантастические, по мнению доктора Фуллера, гонорары.

— Мне представляется ужасным обыскать карманы бедного мальчика, — говорила мисс Уинвуд, когда после всей этой сцены она и архиепископ опять встретились в библиотеке. — Но должны же мы попытаться узнать, кто он, и сообщить его близким. Савелли… Я никогда не слыхала о таких. Кто бы они могли быть?

— Есть исторический итальянский род с таким именем, — сказал архиепископ.

— Я была уверена в этом, — сказала мисс Уинвуд.

— В чем?

— Что его родные вполне «comme il faut».

— Почему вы уверены?

Урсула очень любила своего дядю. Он представлял для нее цвет английской церкви — джентльмен, ученый, идеальный тип английского вельможи, человек бесспорного христианского благочестия, достоинство которого признали бы равно и готентоты, и эскимосы, и проводники спальных вагонов, и западно-американские миллионеры, и парижские апаши.

В его лице ветвь родового древа дала цветение совершенного духовного лица. И все же иногда игра света под поверхностью его голубых глаз, столь похожих на ее собственные, и деликатно-вызывающие интонации его вежливого голоса раздражали ее свыше всякой меры.

— Это ясно всякому дураку, дорогой мой, — ответила она с досадой. — Посмотрите только на него. Это говорит само за себя.

Архиепископ положил руку на ее полное плечо и улыбнулся. У старика была замечательно светлая улыбка.

— Я очень огорчен, что положил начало столь философской беседе, — сказал он. — Но что именно это?

— Я никогда не видела столь совершенной физической красоты, разве только в статуях Ватикана. Если он не аристократ до кончика ногтей, я готова бросить все мои дела, перейти в католичество и поступить в монастырь, что, конечно, чрезвычайно огорчит вас. И потом, как я уже раньше сказала, он читает «Religia Medici». Обычный, вульгарный юноша наших дней читает сэра Томаса Броуна столь же редко, как Тертуллиана или «Упанишады».

— Он читает также, — сказал архиепископ, запуская руку в котомку Поля, сквозь холстину которой ясно проступали формы книги, — он читает также Беранже, — и он поднял в руке маленькую книжку.

— Это тоже доказывает… — воскликнула мисс Уинвуд.

— Что доказывает?

Его голубые глаза сверкали. Обладая чувством юмора, она рассмеялась и обняла его хрупкие плечи.

— Это доказывает, мой почтенный, всячески отличенный и дорогой, что я права, а вы нет.

— Моя добрая Урсула, — сказал он, освобождаясь из ее объятий, — а ведь я не высказал ни одного аргумента ни за, ни против.

Она посмотрела на него и с сожалением покачала головой.