Ты это видела? – лицо моей мамы свидетельствует об искренности и глубине сиюминутного переживания, – с некоторых пор моя мама читает фейсбук, и с этих самых пор она свято верит всему прочитанному и увиденному, – ах, мама, – будто бы произношу я, не переставая увлеченно жужжать, – так как кофемолка моя с хитрецой, – она пашет прямо от сети, – это кофемолка с вайфаем, – вместе с зернами она перемалывает последние новости, – да так бойко и вкусно, – ах, мама, – вздыхаю я, – моя мама – достаточно юный пользователь, и еще не прошла все те стадии взросления, которые привелось пройти нам, убеленным сединами…

Ах, мама, – морщусь я, – дели надвое, мама, – каждый снимок и любую новость, – в безбрежном океане интернет-информации поджидают тебя раскормленные величиной с медведя утки, – но ты видела эти снимки? – дрожащим от ужаса и негодования, а также от сострадания голосом вопрошает она, – я видела их два года тому назад, – у меня хорошая память, – ты об этом, где мать закрывает ребенка собственным телом? – удачный момент и удачный снимок, – явная удача репортера, – не каждому так везет, – оказаться в нужном месте в положенный час, – но снимок, можешь не сомневаться, я помню со всеми подробностями, – скажу более, я была там, и тоже бежала под нарастающий вой сирены, и ноги мои были ватными, а сердце билось у самой гортани, – но скажу тебе также, дорогая мама, – именно в это самое время, укрывшись в арке торгового центра, в толпе взрослых, детей, стариков, – ат шомаат? ая бум? (ты слышала? был удар? (взрыв)), и даже видела, как ОНО летело, мама, – так завораживающе, так…

Я была отчего-то невероятно счастлива и наполненна, – то ли предчувствиями, то ли участием своим в этом безумном спектакле, в котором все настоящее – кровь, сирены, головокружительный кордебалет в воздушном пространстве, и следующий за ним «бум» – то ли ужасом животным, который, ослабевая, уступал место столь же животному чувству жизни, невероятной ее жажде…

Гораздо верней убивает нас время, безысходность, монотонность и отсутствие надежды, – хотя, глядя на мою возрожденную, восставшую буквально из небытия кофемолку, этого не скажешь

Завтра весна

Завтра весна.

Как будто свет в прихожей зажегся, и все обнажилось.

Бледность, пыль в углах, прошлогодняя паутина.

Воздуху стало меньше.

Ну, нету его, Маня, хоть стреляй.

Вот раньше был воздух, и была зима, и лето. Ты помнишь, какое было лето?

И воздуху навалом! До смешного, – казалось, – ну, отчего они все за сердце хватаются, чего им все мало?

Вот же он, – то ветром из-за угла, то грозой, а то вдруг солнцем выкатится, и все как-то легко, вприпрыжку, полушутя.

Понарошку.

Казалось, там, впереди, какая-то другая, новая, настоящая жизнь, в которой все настоящее.

Где-то там, далеко, в придуманных нами городах и странах…

А это… так, разбег.

Вот и зима прошла.

Тревога гложет мое сердце. Получится ли у нас в этот раз?

Получится ли стряхнуть пыль, серый налет? Преодолеть куриную слепоту, усталость?

Удастся ли размять затекшие члены, онемевшие мышцы, вдохнуть то, что и воздухом-то не назовешь…

Где нынче воздух? В каких счастливых местах? Я бы поехал туда хоть сейчас.

Там, за трамвайной остановкой, за универмагом и аптекой, есть один переулок…

Достань пальто. Нет, не это, пудовое, зимнее, а то, другое, из шкафа.

Достань пальто, милая.

Завтра весна.