Правда была в том, что я действительно хотел поговорить с Гретхен, но не знал, что сказать, и поэтому я пошел туда, где она стояла в одиночестве, прислонившись к крошечному сараю, который кто-то распахнул, чтобы стырить плоты и матрасы.

— Ну и что случилось с твоим приятелем? — спросил я, чувствуя себя полным дерьмом.

— Сказал, что ему на работу пора.

— Может, ты даже имя его спросила?

— Ага, — сказала она. — Его зовут Джереми. Он вон в ту школу ходит.

— О, да он богатенький, — сказал я.

— Тебе какая хрен разница? — спросила она.

— Никакой, — сказал я.

— Вот и прекрасно, — сказала она. — Слышала, что ты снова обжимался со своей шлюшкой?

— Она не шлюшка.

— Ну если ей пришлось соврать, что ты в рок-группе играешь, значит все-таки шлюшка.

— Ну у тебя тоже вроде не все как по маслу?

— Я знаю. Не думаю, что когда-нибудь еще увижу этого парня. Тоже мне огорчение.

— Не знаю, не знаю, — сказал я типа шепотом.

— Чего? — крикнула она.

— Не знаю, не знаю, — снова сказал я, на этот раз еще тише, и в этот самый момент мы с Гретхен стояли у бассейна, очень близко, очень близко, и пахло хлоркой и лосьоном для загара, и кто-то где-то курил траву — вон те парень с девчонкой на том краю бассейна, что ли, — и голубая ночь искрилась, и некоторые ребята полностью обнажились, и звезды отражались и текли по дну бассейна, и не знаю, я только сказал себе: На хуй. На хуй. Почему не сейчас? И мгновенно я задержал дыхание и схватил Гретхен за лицо обеими руками и поцеловал ее, вонзив язык ей в рот на одно короткое мгновение, и почувствовал ее зубы и жвачку и язык, и она ударила меня в солнечное сплетение, затем вытерла рот рукой и снова ударила меня и сказала: «Ты что блядь напился, что ли, тоже?», и я сказал: «Нет». Из меня все еще выходил воздух, и я посмотрел на нее, и она все еще вытирала лицо, а затем сказала: «Что ж, тогда прекрати блядь тупить».

Двадцать девять

Итак, у меня не было какой-то особенной песни, так что я был в дерьме. Потому теперь, все что мне оставалось — коллекция песен. Но чтобы коллекция была безупречной, ты должен показать, как ты крут, как интересен, не раскрывая при этом того секрета, что по уши влюблен в человека, для которого записываешь эту кассету. Во всяком случае, так говорила Гретхен.

— Вся фишка в том, чтобы не быть как на ладони, — предупредила она, рисуя черным маркером на коробке ухмыляющийся череп, из глазных отверстий которого, размером с блюдца, выглядывали ножи. Мы сидели в ее комнате, работая над нашими кассетами. Я пытался сделать для нее еще одну, но все равно получалось что-то чересчур сентиментальное, а она свою делала не для кого иного, как — вы уже догадались — Тони Дегана.