– О, я так благодарен вам!

– За доброе слово? Что ж, принимаю эту благодарность, я ее заслужил. А вам трудно придется с музыкантами. Чтобы воспитывать артистов, нужно бесконечное терпение – я это по опыту знаю. А потом еще критики… Но вы не бойтесь их. Не бойтесь, даже если их очень много. Я имею в виду несправедливых критиков.

– Если я прав, чего же мне бояться? Я сумею доказать…

– Как? Если я прав?

– Вот именно. Я до сих пор не могу доказать противникам мою правоту. И так и умру, не убедив их.

Но самое любопытное из всего, что сказал Гёте, было его отрицание религиозной сущности «Страстей».

Мендельсон знал о его скептическом отношении к христианству, но применительно к Баху это показалось ему странным.

– Если вы хоть на минуту допускаете мысль, что это произведение для церкви, вам надо отказаться от мысли исполнять его в концертном зале, – с убежденностью сказал Гёте.– Я не шучу: лучше теперь же все бросить, чем допустить неверную трактовку.

– Мне и самому это приходило в голову, но…

– Вот вам одно из доказательств, что я прав: я старый, убежденный язычник, к христианству совершенно равнодушен, и, если эта музыка произвела на меня такое глубокое впечатление и нисколько не приблизила меня к религии, значит, она далека от церкви, и от попов, и от высохших мощей апостолов, и от всего им подобного.

Смущенный Мендельсон возразил:

– Но христианские образы вдохновляли многих художников!

– Милый мальчик, если какой-нибудь религиозный сюжет хорош и может вдохновить, то лишь такой, в котором есть человеческое. Например, молодая мать с ребенком на руках. Вот вам и многочисленные Мадонны! Клянусь, это для меня святее всего другого. Прекрасный земной образ!

– Но, однако, служители религии всегда прибегают к музыке.

– Чуют, что может им пригодиться! Еще бы! Для веры необходимо нечто таинственное, что не поддается законам разума, но действует непосредственно на чувства. Вот почему духовенство прибегает к музыке. Но до известного предела. Там, где музыка уж слишком задевает наши чувства, церковники идут на попятный. Уверен, что Бах терпел более всего от попов. Его музыка порой прямо-таки рвет свою церковную оболочку. Здесь начинает властвовать другой бог: человек и его стремления…

А кстати! – сказал Гёте уже в конце разговора.– Почему эта музыка так захватила вас? Можете вы это объяснить?

– Почему? Она гениальна. В ней есть нечто небывалое.

– Небывалое? Даже по сравнению с позднейшими композиторами? С Бетховеном, например?

Мендельсон не знал, что ответить, а Гёте зорко глядел на него.

– Пожалуй, он настолько своеобразен…

– Знаете ли, что я вам скажу, мой милый? Баха надо все время догонять. Я думаю, современники в нем не разобрались… Должен был пройти целый век, пошатнуться троны, появиться Моцарт и Бетховен, чтобы музыка Баха стала понятна нам…

Провожая Феликса, он сказал на прощание:

– Через сто лет она будет еще понятнее!

Глава пятая. ВОЗРОЖДЕНИЕ

Вернувшись в Берлин, Мендельсон приступил к репетициям. Цельтер, дав согласие, предложил, однако, собственное редактирование «Страстей», которое считал обязательным. Он «подправил» Баха, желая приблизить его к современным вкусам, и это более всего раздражало Мендельсона.