|
Зайдясь хрипом, я вскинул здоровую руку и ухватил за… мохнатый загривок. С трудом все же разлепив очи, встретился взглядом с желтющими, прям светящимися глазюками нереально огромного полосатого котище весом кил на двенадцать. Шерстяная скотина вывернулась из ослабевшей хватки, с упреком глянув на меня, повернулась задом и, накрыв мой пересохший рот хвостом, невозмутимо плюхнулась снова на голову. Мне захотелось расхохотаться от этой нелепой ситуации — у меня реально не было ни сил, ни возможностей спихнуть нахальную подлюку хотя бы на подушку рядом — ему втемяшилось, что он должен лежать прямо на лице, и все, что я мог сделать, это немного повернуть голову так, чтобы воздух попадал в освобожденный от волосатой туши нос. Мохнатый захватчик, поерзав пару секунд, включил где-то свою волшебную кнопочку и принялся мерно тарахтеть моторчиком, создающим удивительно приятные вибрации, успокаивая головную боль и мельтешение красных мушек перед глазами. Я честно намеревался полежать так всего пять минут, собраться с силами и наконец выяснить, где я и что вообще происходит, но, сам того не заметив, снова заснул, позволив своему добровольному лекарю делать свое доброе дело.
Поцелуи — мелкие, частые, влажные… Щеки, лоб, нос, губы… Твои локоны щекочут шею, горячее дыхание опаляет ухо… Только не останавливайся, и черт с ним, что у нас обоих не чищены зубы — это такая мелочь, по сравнению с небритой… спиной? — Фу-у-у, что за… Мое лицо тщательно вылизывало небольшое, но, очевидно, энергичное гадство типа псовых — понять породу было невозможно — уши длинные (язык, по ходу, тоже), шерсть короткая, тело мускулистое, хвост купированный, морда… Ну, для меня все собаки на одно лицо — красивое. Серьезно, кто-то не любит слюнявых бульдогов, боксеров и мопсов, кому-то не нравятся бультерьеры и стаффорды, а мне по душе все собаки. Вообще все. Хотя в данный конкретный момент вот это вот чудище неопознанной двор-терьерской породы я бы с удовольствием выгнал на улицу. Я понимаю, что считаюсь парнем весьма свободных нравов, но засыпал я, вроде, с кошаком, так почему просыпаюсь с псиной? Это как-то даже для меня перебор, не говоря уже о том, что я желаю видеть кое-кого конкретного при пробуждении, и это совсем не представители животного мира. — Чулька! Чулька, твою налево, от тока посмей на пацана залезть! — О, вот этот голос то ли недочувающего, то ли склерозного не знамо кого я помнил. — На цепь посажу, паскуда течная! А ну, геть оттедова. О, парень, проснулся? Добре, добре, пошли тогда из дому-то. Неча баб будить, умаялись оне. Пять утра тока, а ты уже часов пятнадцать как дрыхнешь. Дальше лежать оно уже лишнее. Вставай, поможешь мне сублимировать, будешь, так сказать моей правой рукой. Что за бредятина из Упанишад? — Я уже боюсь своих обязанностей, — хмуро буркнул я. Спросонок и в едва просачивающемся предутреннем свете невозможно было определиться, с кем пытаюсь вести диалог. Кажется, звук шел отовсюду — будто с домовым каким разговариваю. Сфокусировав, наконец, взгляд, увидел рядом со своим ложем деда, нет, Деда. Не так. ДЕДА. Седой, с аккуратной бородкой, в растянутой на могучем пузе тельняшке, просторных семейных трусах, с тюбиком вазелина и большим сияющим ведром из нержавейки. Постойте-ка! Вазелин и ведро… какой-то, прямо скажем, экзотичный выбор предметов для… как ее… сублимации? — Слышь, парень. Хорош дрыхнуть. Извелся я весь в энтом сонном царстве. А баб никак нельзя будить, — дед при всей своей солидной осанистости зыркнул в сторону двери с легкой опаской. — Пошли-пошли. Я тя на улице из скважины окачу водицей — шибко она у нас пользительная, враз проснешься и выздоровеешь. А то пора мне, вот прям совсем пора к моим девкам. Я с ними, оно конечно, толкую за жизнь. |
