|
Мое ставшее вдруг беспредельно похотливым воображение тут же рисовало его голым, лежащим на спине, покрытым сверкающим бисером пота, с рукой, стискивающей его напряженную плоть. Я прижимала ладони к пылающему лицу, шепотом ругала его, обзывала сволочью и скотиной похотливой, разъяренной кошкой шипела, чтобы он не смел мне все этого говорить сейчас, что повешу трубку, если не прекратит, но так и не нажимала отбой, позволяя и дальше истязать себя этим безумием. В ответ на мой невзаправдашний гнев он хрипло смеялся и мягко-торжествующе говорил, что будет делать это снова и снова, чтобы я даже не вздумала забыть о нем и о том, что будет вытворять, когда вернусь. Но продолжалось это ровно три дня. А потом Арсений будто исчез. Ни СМС, ни звонков, а когда я сама решилась набрать его, мне никто не ответил, и включился автоответчик. В первый момент я, как трусливый спалившийся ребенок, хотела сбросить звонок, но потом подумала какого, собственно, черта?
«Привет! Позвони мне. Я волнуюсь.» Отправила и тут же пожалела, но потом решила просто не думать. Арсений не перезвонил. И не отписался. А спустя три дня навестить нас приехал Максим Григорьевич. Один. Когда, набравшись смелости и переступив через себя, я все же спросила, почему Арсений не приехал, мужчина отвел глаза и сказал, что он слишком занят. Дядя Максим старался быть убедительным, но скрыть свое чересчур явное смущение не смог. Горечь, медленно копившаяся эти дни, поднялась к горлу и пропитала, кажется, каждый уголок души, отзываясь почему-то и чисто физической болью, и слабостью в каждой мышце и органе. А чего ты хотела, Василиса? В самом деле, это ведь Арсений…
ГЛАВА 34
Арсений.
Кто бы знал, как трудно сделать такую простую вещь — разжать руки и отпустить. Дать уйти, позволить появиться расстоянию, создать дистанцию… Как не назови и с какой стороны не глянь, мне все равно что душу вынимают. Без разницы, что разумом понимаешь, что это временно, все внутри рвется следом. Догнать, схватить, не отпускать… Сказать так много, о чем до сих пор не решился. И не потому что трус, а потому что, может, еще рано, да и язык становится корявой деревяшкой, как только думаю, как подобрать те самые слова. Правильные. Окончательные. Такие, что сотрут все плохое в прошлом, смоют, как штормовые морские волны, все наносное и никчемное и оставят только нас двоих, спаянных накрепко. Вот поэтому я пока выворачиваюсь наизнанку лишь в прикосновениях, это мой единственный способ показать Василисе мою обнаженную душу, ту, что больна ею без всякой надежды на выздоровление и живет лишь мечтами, в которых мы уже не враги и не случайные любовники, а много, много большее. Совру, если скажу, что четко представляю, каково это — быть с ней всегда, но это ведь уже ничего не значащие частности. Прикрываю глаза и неистово клянусь самому себе, что скажу Василисе все как есть, как только вернется, выложу прямо, и пусть делает с этим, что хочет. Ну, не держится все, что к ней чувствую, внутри, раздирает меня, бесит, когда в ее словах или жестах проскальзывает этот едва заметный, но постоянный намек на то, что она точно знает — происходящее сейчас мимолетно. Это каждый раз как хлесткая пощечина, только ощущается она не на лице, а прямиком на сердце. И я проглатываю их одну за другой, понимая, что заслужил. За то, как вел себя раньше с моей Васькой, за то, скольких женщин заставил в свое время пройти через это. Вот уж верно, пока не испытаешь на своей шкуре, не поймешь, как больно и даже унизительно понимать, что ты для кого-то лишь временное пристанище. Да, вполне возможно, многие из моих партнерш тоже не видели во мне постоянный причал, но лгать себе нет смысла — так было далеко не всегда. Теперь я знал все это с той, другой стороны, на которой надежда на большее никак не хочет умирать, несмотря на любые слова, договоренности и даже точную уверенность, что с тобой этот человек не останется ни за что. |
