— Кончила? — он скорее не спрашивал, а констатировал, и мой слух резануло, что в его грубом голосе не было и тени нежности или заботы, а только, скорее уж, нетерпение. Разве это нормально?

Женщина ответила что-то невнятное, а Арсений стал вбиваться в ее тело так, словно с цепи сорвался. Исчезли те плавные, скользящие движения. Он просто резко долбился в распростертое под ним тело, и это было настоящим актом агрессии, а не моментом любви, каким подобное рисовалось в моем воображении раньше. Мое нутро буквально скрутило от этого действа, от глухих шлепков плоти об плоть и от того, что женщина под моим сводным братом от стонов перешла буквально к истошным воплям. От этого всего со мной творилось что-то невообразимо пугающее. Словно одновременно тебя скручивает от подступающей дикой тошноты и в то же время изводит приступ неумолимого голода. Нужно было бежать оттуда, и я, не глядя, шагнула в сторону. И, конечно, именно в этот момент под ногу попался брошенный кем-то пластиковый стаканчик, который смялся с поистине оглушающим звуком. Ну и, разумеется, Арсений оглянулся через плечо, позволяя мне увидеть свое сведенное яростной судорогой лицо. Вот в этот момент меня будто пнули в спину, и я понеслась как сумасшедшая в сторону дома, закрывая при этом уши руками, потому что не могла слышать несущийся в спину мужской рык.

— Кринникова?! — мужской голос над самой головой заставил меня дернуться и растеряться от резкого выброса в реальность.

— Госпожа Кринникова? — мужчина в белом халате смотрел на меня с любопытством, причем, судя по всему, профессиональным, потому как я, наверное, выглядела совершенно и бесповоротно тупящей.

— Эм… нет. Я Орлова. Марина Кринникова моя мама, — наконец смогла сосредоточиться я.

— Хорошо. Не возражаете, если мы поговорим в ординаторской? — спросил он, чуть улыбаясь, и, видимо, чтобы предотвратить очередной приступ моей тормознутости, пояснил: — Я лечащий врач вашей мамы. Вы просили о встрече со мной.

Я кивнула и пошла за ним, при этом продолжая задаваться вопросом, почему моя память соизволила подсунуть мне именно этот момент из прошлого из-за просмотра только что отщелканных фото. Какая вообще тут связь, или моему воображению совершенно плевать на логику?

ГЛАВА 6

Арсений.

— Сурово катаешь, — неодобрительно протянул Шон, приняв кайт и подойдя ко мне, как только отхлынула толпа восторженных зрителей, девяносто процентов которых наверняка в глубине души считали меня психом. — Только ты, болезный, скажи мне, неразумному, ты дедмена мочил с какого переляка? На такой-то волне? Али смерти не боишься?

Я только скупо улыбнулся, обшаривая глазами пляжик и окрестные скальные выступы. Говорить правду я был не готов, а вранье Шон просечет сразу. Так что в ситуации промолчать или рискнуть оскорбить друга ложью я выбрал первое. Он поймет.

— Шон, мила-а-ай, да ты, по ходу, волновался за меня? Помнится мне, ты на высокий штиль только по нервяку сползаешь, — криво ухмыльнулся я, переключая разговор на него и отстегивая трапецию.

— А ты как стартовал-то? Опять с колеса? — Шон все понял и переключился.

— Не, я, конечно, суровый кайтер, но мозг у меня пока что еще имеется. Мне отец подкинул. Мы вместе приехали, — мотнул я головой в сторону стихийной парковки.

— О, дядько Максимум здесь? А мы его не видели, — стал озираться Шон, выискивая в толпе отца.

— Он уехал. Подкинул, посмотрел, как я начну, и уехал. Ему в больницу надо, — не знаю почему, но последние слова прозвучали глуше, хоть я всячески и старался не выдавать эмоций.