Перед тем как сесть в самолет, он нашел газету, в которой было напечатано интервью с победительницей конкурса. С фотографией Руфи в окружении каких-то людей.

Там говорилось, что она счастлива, получив этот приз. В ней было что-то ранимое и удивленное, и это тронуло Горма. Серьезная молодая женщина, которая говорит, что она счастлива. Его Руфь, такая, какой он ее помнил.

Пока самолет готовился к взлету, Горма охватило желание ее увидеть. Почувствовать ее рядом. Может быть, рассмешить. Чтобы она громко засмеялась. Неважно, над чем.

Турстейн сел у окна, он собирался вздремнуть, поэтому Горм мог без помех писать в своем желтом блокноте:

«После того как он, в полном смысле слова, целиком обнажился перед ней, он приобрел частицу ее души. Картина, независимо от того, что на ней изображено, каждый день будет открывать ему доступ к Руфи. Поскольку именно мысль создает искусство, благодаря картине можно ближе всего подойти к душе художника. Независимо от того, какое у Руфи тело и кому оно принадлежит, он владел ею в той тайной действительности, которую никто не мог разрушить. Сознание, что она существует, делало ее для него живой».

На другой вечер после возвращения из Осло Горм пошел в свою новую квартиру. В квартире были большие окна с видом на море и город. Но еще почти не было мебели и не висели портьеры. Он стоял и смотрел в окно. Море и небо сливались в единое пространство с блеклыми звездами и полумесяцем. В гавани и в городе уже горели огни. У Горма мелькнула странная мысль: здесь хорошо заниматься живописью. Даже ночью.

Картина Руфи должна висеть в его новом кабинете, на стене напротив письменного стола. Кубкам и дипломам отца придется потесниться. Это будет прекрасный предлог избавиться от них.

Вообще, он может устроить уголок Герхарда Гранде в планируемом новом павильоне, выходящем на набережную. Со стеклянными витринами и всем, что положено.

Когда картина приедет к нему, он выселит отца из своего кабинета!

Илсе Берг понадобилось два месяца, чтобы убедить политиков и противников, что было бы неправильно расширять набережную перед зданием «Гранде & К°». Экспроприация отпала, и городской совет согласился на строительство делового здания ближе к гавани. В том числе еще и потому, что Гранде взял на себя расходы по устройству парка, примыкающего к той части, что спускалась к морю.

Илсе заставила коммуну принять участие в финансировании архитектурного конкурса по устройству свободной зоны, и наконец-то, после семи лет неопределенности, строительство могло начаться.

Горм пригласил своих ближайших сотрудников в ресторан, чтобы отпраздновать победу. Турстейн был в ударе и разглагольствовал о собаке, которая уже расположилась в кабинете директора.

— Ты имеешь в виду картину? — спросила Илсе.

— Она кого угодно испугает до смерти, — сказал Турстейн.

— А по-моему, она красивая. Вы собираетесь продолжить традицию «Гранде & К°», вкладывая деньги в искусство? Покупка картины вошла в бюджет нового строительства?

— Боюсь, в очень незначительной степени. Картины, которые покупал отец, лучше подходят к старому отделению.

— Он по-настоящему любил искусство, — резко сказала Илсе.

Горм с удивлением взглянул на нее. Иногда она бывала неприступной, вот как сейчас. Илсе вообще не вызывала желания защищать ее. Он должен был признаться, что, на свой лад, она ему нравится. И не только своей способностью решать трудные вопросы.

— Одну из отцовских картин я повесил в своем новом кабинете. Эсполин Юнсон. В детстве это была моя первая встреча с искусством, — прибавил он.

— Я ее помню. Первое, что я тогда заметила… — Она замолчала, словно не решалась что-то сказать.