Анорак Йоргена был синий с большим карманом на груди и резинкой на манжетах, чтобы снег не попадал в рукава. Ни у кого на всем Острове не было такого красивого анорака.

Руфь сама распаковала его и показала Йоргену, когда тот лежал в больнице. Йоргену захотелось сразу же примерить анорак. Но это было невозможно, потому что Йорген лежал с трубкой взносу, которая была прикреплена к штативу над кроватью. Йорген заплакал, но мать пригрозила ему.

— Если будешь плакать, у тебя пойдет кровь, — сказала она.

Даже Йорген понимал, что кровь это — не шутки, он лежал, нахмурившись, и обеими руками гладил свой анорак.

Через два дня трубку вынули, и он смог надеть его. И наотрез отказался снимать. Матери и сестрам пришлось уступить. Он даже ночью спал в анораке.

Руфь сразу поняла, что виновата она. Это она придумала прыгать через колючую проволоку. Сперва все шло хорошо. Они с Йоргеном прыгали по очереди, и у него получалось даже лучше, чем у нее.

Потом он повис на проволоке. Она услыхала резкий звук рвущейся материи и сразу поняла, что случилось. Рукав нового анорака был порван. И она тут же увидела перед собой глаза того городского мальчика. Отчетливо, через очки, в ярком солнечном свете. Они медленно закрылись. Как будто увидели то же самое.

Йорген был безутешен и боялся идти домой. Они принесли торф и сложили его в ящик, стоявший в сенях. Потом пошли к бабушке, чтобы спросить у нее совета, но бабушки не оказалось дома. Они поиграли в мяч и долго сидели на сеновале, не зная, чем бы заняться.

Стало темнеть, и Руфи нужно было вернуться домой, чтобы решить пять примеров по арифметике. Она пообещала Йоргену, что его не станут бранить. Ведь это просто несчастный случай. И все-таки ей пришлось за руку втащить его в сени.

Услыхав в доме громкий голос Эмиссара, Йорген хотел убежать, но Руфь не пустила его.

— Идем же, разве ты не чувствуешь, что пахнет лепешками? — сказала она.

Йорген снял анорак, скрутил его и взял под мышку. Руфь пыталась заставить его повесить анорак на вешалку, но Йорген заупрямился.

Они вошли, как раз когда Эмиссар призывал мать и Эли бережно относиться к дарам Божьим. Не выпуская из рук своего свертка, Морген шмыгнул к печке, к ящику с торфом.

Эмиссар стоял возле умывальника и, обращаясь к зеркалу на стене, говорил таким голосом, каким обычно читал свои проповеди. Мать принесла ему мисочку для бритья с горячей водой. Потом она налила воды в оцинкованный таз и поднесла его к ящику с торфом.

— Мойте руки! — сказала она детям, не обращая внимания на речи Эмиссара.

Руфь схватила мыло и начала тереть руки, но Йоргену мешал его сверток.

Был четверг, и Эмиссар должен был вечером читать проповедь в молельном доме. В этих случаях он непременно брился. Сперва он взбил пену, потом выдвинул вперед подбородок и стал скрести его бритвой. При этом он все время косил глазом на бритву.

Мать возилась у кухонного стола, она молчала. Это побудило Эмиссара углубиться в вопрос о дарах Божиих. Когда у него на левой щеке осталось всего два клочка пены, а мать так и не проронила ни слова, он опустил бритву и грустно уставился в зеркальце для бритья.

Руфь сидела тише воды, ниже травы. Йорген сунул анорак за спину и пытался вымыть руки, не вставая с места.

— Не знаю, способны ли вы понять, что чувствует человек, которому родные отказывают в уважении в собственном доме? Я пытался серьезно поговорить с вами об этом мешке муки. Но ответил ли мне кто-нибудь из вас? Никто! Хотя вам прекрасно известно, что я на тачке привез мешок из лавки и отнес его в кладовку. На собственном, можно сказать, горбу. И что же? Как с ней обошлись? Вы как дикари пустили ее по ветру!

Сначала глаза у него блестели и голос был добрый, но постепенно в нем зазвучали железные нотки, знакомые им по собраниям в молельном доме.