Майкл бросил рубашку на постель и молча закурил трубку. Не глядя на нее, он ходил по комнате и сосал трубку. Это длилось бесконечно. Руфь вдруг заметила, что плачет. Плачет беззвучно, ей было ужасно стыдно.

Он сел к столу и что-то тихо сказал. Руфь не разобрала. Кажется, он хотел ее утешить. Она провела рукой под носом, потом по всему лицу.

Когда он встал и подошел к ней, она почувствовала опасность. Страшную опасность. И отпрянула от его руки. Но он вдруг словно проснулся и быстро отошел к столу с красками. Через мгновение у нее в руках оказался альбом для набросков и уголь.

Майкл зажег обе керосиновые лампы, поставил посреди комнаты стул и поманил ее, как будто сказал: «Иди сюда». Он этого не произнес, только кивнул ей и сел возле окна.

Руфь вошла к нему в картину. Очерченный светом круг обескуражил ее, она зажмурилась и отступила назад, чтобы скрыть лицо. Нерешительно придвинула к себе стул. В руке у нее был уголь. Рука дрожала Она подняла глаза. Майкл протянул к ней руки ладонями вверх, словно говоря: «Вот я. Бери! Пользуйся!»

И вдруг она увидела все его глазами. Бедра. В тени то, что было между ногами. Нереальное, но отчетливое. Плечи, бороду. Вьющиеся на груди волосы. Тени на лице. Он поднял трубку и улыбнулся Руфи.

Платье промокло, пока она бежала под дождем. Ноги тоже. Ее знобило. Проводя первые, нерешительные линии, Руфь чувствовала, что вся покрылась гусиной кожей. Пальцы судорожно сжимали уголь. Но рука повиновалась ей. Она была Руфью, и вместе с тем не была ею. Все как будто перестало существовать. Майкл сидел неподвижно и был реален только для ее линий. И в то же время он был единственным реальным в этой комнате.

Через какое-то время он встал и подошел, чтобы посмотреть на ее рисунок. Руфь протянула ему альбом. Он склонил голову набок. Между бровями залегли складки. Он поднес блокнот к свету и удовлетворенно кивнул:

— Good! Very, very good.

Потом стал показывать и объяснять. О перспективе и расстоянии. Руфь кивала, ей захотелось тут же все исправить. Но он покачал головой. Нет. В другой раз. И продолжал объяснять, словно все было в порядке вещей. Словно он не стоял перед ней голый. Кое-что она понимала, но не все. Он стоял слишком близко и был голый. В комнате было холодно, даже одетой Руфи было холодно. Но щеки ее пылали. Почему он не оденется? Ведь она уже кончила рисовать? И ей надо идти.

Майкл отошел и стал растапливать печь. Он стоял к ней спиной и ждал, когда огонь разгорится. Длинная изогнутая линия спины.

Вот он наклонился и открыл печь, чтобы бросить в нее уголь. Кидал его сильными движениями. В комнату вырвалось черное облако дыма. Майкл стоял, словно освещенный факелами. Огонь лизал уголь. Трещал, щелкал. Майкл захлопнул дверцу и повернулся к Руфи. Какие странные у него глаза. Что в них? Вопрос? Или мольба? Он показал на свою наготу. Потом на нее. Кивнул на альбом для набросков.

На Руфь налетел необъяснимый порыв. Поднял и закружил, все быстрее и быстрее. Лишил воли. Он был так силен, что сопротивляться было бесполезно. Для того она и пришла сюда.

Она сдернула джемпер, платье. Немного помешкав, сняла белье. За это время она ни разу не взглянула на него и, наконец, замерла, понурив голову.

Майкл накинул на дверь крючок и задернул старые занавески. Кольца занавесок заскрежетали на медном карнизе. Когда Руфь подняла глаза на Майкла, он уже раскрыл большой альбом для набросков. Потом выдвинул на середину комнаты мольберт и поставил на него альбом.

В ту минуту, когда он посмотрел на нее, она поняла, что все изменилось. Это не был взгляд мужчины, увидевшего ее обнаженной, это был взгляд человека, увидевшего что-то прекрасное, что он хотел нарисовать.

Не прикасаясь к Руфи, Майкл показал ей, где сесть, и дал в руки бабушкину корзинку, словно понял, что ей это необходимо.