— Хорошо, святой отец, очень хорошо, — прервал его ди Кавалло. — Пока я не переговорю с полицейским врачом, все эти домыслы ни к чему. Итак, синьорина, он поднял голову. И заговорил?

— Нет. — Джин вспомнила ужасное свистящее дыхание, и по ее телу прошла судорога. — Он пытался, но... Правда, он что-то написал. На полу. Пальцем.

Общее недоверие было настолько явным, что Джин чуть ли не физически ощущала его. Ди Кавалло по-прежнему не сводил с нее глаз, но теперь на его лице было написано скорее нетерпение, чем подозрительность. Вероятно, он принимал ее за одну из тех внушаемых свидетельниц, которые уже постфактум выдумывают разные драматические подробности.

— Я осматривал ту комнату, синьорина. Уверяю вас, никаких записок, написанных умирающим собственной кровью.

— А кровью ничего и не было написано, — быстро сказала Джин. — Он просто чертил что-то на пыльном полу. Наверно, то, что он написал, стерлось, когда он упал ничком.

— Ну хорошо, — вздохнул ди Кавалло. — И какие же слова написал умирающий?

— Не слова. Даже не одно слово. — Джин затравленным взглядом обвела своих друзей, увидела лица сочувствуюшие, удивленные, протестующие, но одно выражение было общим для всех — недоверие. — Говорю же вам, он написал ее! Цифру семь!

Джин чувствовала, что в комнате она не одна. До нее доносилось чье-то дыхание. Пережив несколько ужасных минут, Джин, наконец, обнаружила в ногах какой-то комок и поняла, что это спящий пудель. Стараясь его не разбудить, Джин сползла с кровати, уж очень удобно устроился пес, ей не хотелось его тревожить.

Хозяйку она нашла на балконе. Его ограда скрывалась под массой голубых цветков плюбмаго, под зеленью плюща и геранями — розовыми, белыми и оранжевыми. В шортах и блузке без рукавов Жаклин читала за небольшим столом. Она отложила книгу и спокойно спросила:

— Ну, как ты себя чувствуешь?

— Как пьяная. — Джин зевнула, села на стул и положила подбородок на руки. — Что вы мне дали?

— Слабое успокаивающее.

— Слабое!

День не кончился, но на востоке небо начинало темнеть. После душной спальни было приятно ощутить легкий предвечерний ветерок; он сдул волосы Джин со лба, и она благодарно повернула к нему лицо. Сквозь цветы и зелень она различила голубое мерцание бассейна внизу.

— Коррупция, — мечтательно проговорила она.

— Что?

— Я хочу сказать, деньги портят. Не возражаю, чтобы кто-нибудь попробовал меня испортить. Я бы научилась любить подобный образ жизни.

— Так наслаждайся, пока ты здесь. Есть хочешь?

Сделав над собой усилие, Джин сбросила приятное оцепенение, навеянное свежим воздухом и чарующим видом.

— Вы и так сделали для меня слишком много. Не то что я не ценю этого, просто я не могу позволить вам баловать меня и дальше. Я возвращаюсь домой.

— У меня и в мыслях нет подавать тебе в постель фазана на подносе под стеклянной крышкой, — сухо ответила Жаклин. — Я предлагаю тебе ветчину и булочки, больше у меня ничего нет. У тебя пустой желудок, и если ты сейчас уедешь, то просто умрешь где-нибудь на улице. Это же глупо, ты не находишь?

Жаклин брюзжала, как старая, страдающая артритом дама, и Джин с изумлением смотрела на нее.

— Вы не должны были столько делать для меня, — упрямо повторила она.

— А куда деваться? В таком состоянии тебе нельзя было оставаться одной.

— Энн хотела, чтобы я пошла к ним с Энди.