— Это она так говорит! — выкрикнула Дейна. В ее голосе звучала откровенная враждебность.

— Да, так она говорит, — повторила Жаклин. — Конечно, нельзя сбрасывать со счетов, что Джин могла солгать. Только зачем? История, правда, знает убийц, которые старались привлечь к себе всеобщее внимание, то ли от самонадеянности, то ли от настоятельного стремления быть на виду, чтобы оставаться в курсе происходящего. Однако это глупо. Умный убийца предпочтет, чтобы тело обнаружил кто-то другой, и постарается держаться в тени. Но давайте предположим, что Джин принадлежит к тому странному психологическому типу, о котором я только что говорила. И тогда зачем ей настаивать на фактах, которые лишь усиливают подозрения против нее и подрывают версию преступления, которую она пыталась создать? Ведь несомненно одно — убийца хотел, чтобы смерть Альберта выглядела как самоубийство. Если убийца — Джин и последнее послание своей жертвы она попросту придумала, то она сочинила бы что-то, поддерживающее версию самоубийства.

Вот почему мне пришлось поверить словам Джин. Однако ее показания могли сбить с толку кого угодно! Мало того, что начертанное Альбертом не имело смысла, но Джин еще рассказала об этом каждому из вас, а также полиции. Я все время наталкивалась на это, как на каменную стену, — зачем было преступнику избавляться от Джин, если она и так всем обо всем рассказала?

— Но может быть, кроме этого знака Альберт пытался сообщить что-то еще? Возможно, Джин рассказала не все, что знала.

— Все, — прервала ее Джин. — Я же вам говорила — все!

— Да, ты так говорила, и я тебе поверила. Представим, однако, что он написал не то, что ты рассказываешь. Ты могла бы это скрыть только по одной причине — сообщение Альберта выдает убийцу. Значит, ты лгала бы, если бы Альберт обвинял тебя или кого-то, кто тебе так дорог, что ради него ты пошла на ложь.

Я допускала и такую возможность, но, как следует подумав, решила: тогда ты тем более должна была бы молчать. Ведь когда я нашла тебя, Альберт уже умер, у тебя было время стереть его каракули, и ты могла заявить, что нашла его мертвым. Ни у кого это не вызывало бы сомнений, полицейский врач и без того был удивлен, как долго Альберт прожил. Каждая гипотеза, казалось, возвращала меня к одному и тому же заключению: то, что ты говорила, — сущая правда. Сама нелепость твоих утверждений подтверждает их правдивость. Зачем придумывать то, в чем нет никакого смысла?

Мне казалось, у меня в мозгу лопнет какой-нибудь сосуд, — устало сказала Жаклин, — так я ломала голову над этой несчастной цифрой семь. Каких только диких теорий я не строила! Я перебирала святых потому, что не могла забыть о навязчивой идее Альберта. Ведь святые не давали ему покоя и мне тоже. Но это ни к чему не привело; по крайней мере, к тому, чего я ожидала.

Догадка осенила меня в тот день, когда мы были в катакомбах. Я вглядывалась в надпись на гробнице, и вдруг меня как громом поразило. Джин ведь никогда не писала число, она только называла его. Помните, как я набросилась на нее и испугала до смерти. Вы все решили, что я рехнулась, заставляя ее написать то, что нацарапал Альберт. Но я правильно почуяла — цифры оказались римскими, это не была привычная нам арабская семерка.

До тех пор я не скрывала своей растерянности и была со всеми откровенна. Но после катакомб... — Голос Жаклин изменился, и Джин замерла: вот оно! Сейчас они все узнают! — Я начала действовать, — продолжала Жаклин, побледнев еще больше.