|
Он словно бы отделял себя от всех других, от этих унылых неудачников, столпившихся на самом краешке русской земли. Они напоминали ему зайцев, очутившихся в половодье на острове: вода все прибывает, остров уменьшается — еще чуть-чуть, и волны поглотят его. Зайцам — зайцево. А он — из другого племени, удалого, бесстрашного и веселого. В том мире, который он не так давно покинул и к которому тянулся сейчас всем своим существом, вот в эти самые мгновения гремела степь под копытами коней, свистели сабли и раздавались тоскливо-смертельные вскрики. Где теперь его лихие товарищи? Под Москвой? В Москве? Жаль, ах, как жаль, что он нынче не с ними! Но еще хуже, пожалуй, что за все дни отступления — никакой информации о боевых действиях вооруженных сил Юга России.
Одноногий человек в белом прожженном валенке неуклюже наклонился к костру, подхватив головешку, прикурил и, словно бы читая мысли ротмистра, простуженным голосом сказал: — А «царь Антон» тоже… тово… по сопатке получил. Дошел почти до Москвы и обратно покатился! Не знаете, где его войска теперь пребывают? Ротмистр поднялся, впился взглядом в обмороженное лицо одноногого, схватил за лацканы старенькой шубейки: — Брешешь, сволочь! — Пес брешет! А мне зачем? — Одноногий аккуратно высвободился из его рук, разочарованно продолжил: — Я надеялся у вас новостями посвежее поживиться, а вы, вижу, на сей счет еще темнее меня… Вижу по нашивкам, ротмистр, вы из Добрармии? Я и сам из нее. — Откуда ваши сведения? — не слушая его разглагольствований, нетерпеливо спросил Савин. — Из газеты. Одноногий извлек из внутреннего кармана шубейки свернутую газету. — Вот, извольте — «Свободная Россия»… Всего несколько строчек, но весьма, знаете ли, многозначительных… Савин выхватил двухстраничный листок, издающийся политведомством Северо-Западной армии, развернул. Это была совсем короткая информация: военный корреспондент «Свободной России», аккредитованный при ставке главнокомандующего вооруженными силами Юга, сообщал в ней, что под Белгородом идут ожесточенные бои. — Извольте видеть: совсем, кажется, недавно были под Тулой, а теперь — под Белгородом, — глубоко затягиваясь, сказал одноногий. — А Белгород, как я понимаю, за Курском. Стало быть… Ротмистру не хотелось слушать словоохотливого инвалида. Прихватив газету, он отошел в сторону. Присев на снарядный ящик, неторопливо, скуки ради, исследовал обе страницы. Статья «Побольше сердца» привлекла внимание. Кто-то из тех, кто находился все эти дни рядом с ним, ротмистром Савиным, с горечью и со слезами писал о переносимых страданиях, взывал к милосердию эстонцев: «…не слышно ни шуток, ни смеха, ни даже оживленного говора. Морозный воздух прорезывается детским плачем, тяжелыми вздохами женщин и стариков, медлительной речью в кучках. Холодно… Люди мерзнут за проволочными заграждениями, а невдалеке поблескивает веселыми огоньками город, дымятся трубы. Там тепло, там не плачут от холода дети, там не сбиваются в кучку зазябшие люди. И с завистью и болью в сердце смотрят несчастные изгнанники по ту сторону проволочных заграждений, куда им доступа нет. И невольно в душе рождается вопрос: „Ведь там живут такие же люди — почему они не придут к нам на помощь? Неужели им чуждо простое чувство человеколюбия? Неужели „человек человеку — волк“ и разница в языках создает столь глубокую грань между людьми? Обидно за человека“. Да, обидно и тяжело наблюдать за страданиями несчастных людей, лишенных крова, превратившихся в бездомных скитальцев. И то бесчувственное отношение, какое наблюдается со стороны людей, находящихся в теплоте и уюте, служит отнюдь не единению, а созданию дальнейшей розни и затаенной обиды. |
