|
— Здесь среди друзей он встал бы на ноги. Но кто заменит его?
— Ты, — тихо сказал Дзержинский. — Более подходящей кандидатуры нет. — Та-ак, — протянул Фролов. И подумал: предчувствие не обмануло — все, что до этого говорил Феликс Эдмундович, впрямую касалось его… — Прежде чем предложить тебе это, я вспомнил и о том, что за спиной у тебя коммерческое училище, и как удачно закупал ты когда-то оружие, и как содержал типографию «Зерно», умудряясь издавать большевистскую литературу и зарабатывать при этом приличные деньги для партии. Фролов тоже вспомнил те времена, времена безоглядной молодости, которая не признавала ни колебаний, ни трудностей, и печально улыбнулся: — Когда это было! — Ты ведь неплохо говорил по-французски? — не то спросил, не то напомнил Дзержинский. — Давно не практиковался. Почти забыл… Франция!.. — Фролов снова улыбнулся каким-то своим воспоминаниям. — Весной в Киев приезжали иноземные журналисты. Французский еженедельник «Матэн» представлял такой импозантный толстячок Жапризо. Я попытался поговорить с ним по-французски. Только и вспомнил: аметье — дружба, же ву конфьенс — я доверяю вам и кель э вотр сантэ — как ваше здоровье… — Вспомнишь. Все, что знал, легко вспоминается. Я иногда ловлю себя на мысли, что забываю польский. Но стоит час-другой поговорить — и вспоминаю… — успокоил его Дзержинский. — Решай, Петр Тимофеевич. Это тот случай, когда по долгу службы не приказывают, а по праву дружбы не просят. Я мог бы сказать тебе, что это задание партии, но тогда у тебя не останется выбора… Они долго молчали, глядя в глаза друг другу. — Хорошо, — наконец сказал Фролов, сам удивляясь внезапному своему спокойствию, — я согласен. Но как это все будет выглядеть на деле? — Есть один вариант, который, надеюсь, тебя устроит. Среди твоих киевских знакомых, насколько я помню, был некто Лев Борисович Федотов… Помнишь такого? — Еще бы! Крупный ювелир, один из участников Киевского национального центра. По приговору ревтрибунала расстрелян. — Знал, — кивнул Дзержинский. — Вы тогда прислали к нам в ВЧК кипу долговых расписок, которые деникинская контрразведка выдала Федотову в обмен на деньги, золото, ценности… — А что нам было с ними делать?! — усмехнулся Фролов. — Вот и мы так подумали. И в свою очередь отправили их Борису Ивановичу Жданову… Дзержинский продолжал рассказывать, и Петр Тимофеевич, увлеченно слушая его, не знал, чему больше удивляться: неистощимой изобретательности старика Жданова или умению председателя ВЧК держать в памяти великое множество самых разных дел. Получив из Москвы расписки и другие денежные документы на имя Льва Борисовича Федотова, Жданов решил приспособить их в дело. В один из дней он опубликовал в нескольких французских газетах некролог о смерти в Киеве от рук чекистов своего вкладчика и компаньона Льва Борисовича Федотова. Из некролога помимо обычных — биографических и прочих — данных явствовало, что банкирская контора «Борис Жданов и К<sup>о</sup>» при посредничестве своего компаньона Л. Б. Федотова активно участвовала в финансировании Добровольческой армии и киевского подполья, ведущего борьбу с большевиками, вложив в дело белого движения миллионы золотых рублей… Так, ничем не рискуя, скромно и ненавязчиво Борис Иванович Жданов стриг с пустопорожних бумажек-расписок моральные дивиденды: деловой мир, общественность, все, кто имел в Париже отношение к российской эмиграции и белому движению, узнали о высоком патриотизме банкирского дома «Борис Жданов и К<sup>о</sup>». |
