Пролистала наспех - письма, дневники, опять письма. От Сабины - Юнгу и Фрейду, от Фрейда - Сабине. Значит, она говорила правду, а не вешала мне лапшу на уши, как уверяли врачи. Я глянула на цену и обомлела - 16 долларов, для меня - целое состояние, два дня жизни в Нью-Йорке! И все же купила - гулять, так гулять! Кофе входило в цену входного билета, и я взяла чашечку с положенным при ней бисквитом в целлофановой упаковке - сэкономила ужин или, в моем случае, завтрак.

Зажимая бесценную книгу локтем, я с чашечкой в руке вошла в зрительный зал и опустилась в удобное глубокое кресло с прикрученным к левой ручке столиком. Если бы не ужасающий вкус американского кофе, кинокафе выглядело бы просто райским местом. Именно из этого рая мне предстояло спуститься в мой личный ад.

До начала сеанса оставалось двадцать минут, и я начала поспешно просматривать книгу. Мой несовершенный английский был достаточно хорош, чтобы понять, что покрытый многолетней пылью коричневый чемоданчик с письмами и дневниками Сабины несколько лет назад нашли в каком-то подвале в Женеве. И закрутилась карусель - засуетились ученые, ринулись на добычу журналисты.

Без предупреждения погас свет и по экрану побежали титры на фоне женского голоса, поющего по-русски: “Среди долины ровныя, на голой высоте, растет, цветет высокий дуб в могучей красоте”. Хотя цвел дуб на голой высоте или просто рос было неясно – голос пел в основном мелодию, почти без слов.

Меня как током ударило – какой идиот умудрился выбрать для вступления к фильму песню про дуб? Сабина терпеть не могла народные песни, особенно русские - они вступали в конфликт и с ее еврейством, и с ее музыкальным призванием. Впрочем, этого идиота можно простить: ведь он ничего о Сабине не знал, кроме того, что прочел в письмах.

А пока во весь экран, красивой английской вязью, а не как мне - коряво, наспех, на вырванном из тетрадки листке: “Меня звали Сабина Шпильрайн”.

Затем краткое сообщение о случайно найденном чемоданчике с письмами и дневниками. И недоуменный вопрос: как Сабина могла оставить такие важные документы в подвале? Спросили бы они меня, я бы ответила, что она эти документы вряд ли считала важными - ведь она ни разу их не упомянула.

Дальше пошел очень краткий рассказ об истеричной девочке из богатой еврейской семьи. Семья жила в городе Ростове-на-Дону в доме номер 83 на Пушкинской улице. Впрочем, в фильме, кажется, адрес семьи Шпильрайн не называли, или я не запомнила - кадры мелькали слишком быстро. Просто мне был хорошо знаком этот адрес, ведь я тоже жила на Пушкинской улице в доме номер 83 на сорок лет позже.

В семье, кроме Сабины, было три сына, тоже нервных и талантливых. С них и началась трагедия. Отец был требователен и суров, он часто шлепал детей по голой попке за любую мелкую провинность. И у впечатлительной еврейской девочки развился истерический комплекс: вид отцовской руки вызывал у нее совершенно неприемлемые в приличном обществе реакции, вроде неудержимого желания накакать на пол в столовой во время обеда.

Особенно это было неприемлемо в респектабельном интеллигентном доме, где дети ежедневно играли на рояле и три раза в неделю разговаривали исключительно на одном из трех языков – на немецком, на французском или на английском. За нарушение этого правила их наказывали особенно жестоко – они страдали, но все три языка выучили в совершенстве.

Рассказ о жизненном укладе семьи Шпильрайн сопровождался неопределенными кадрами колеблющегося пламени свечей и колыханием развевающихся занавесок, пока, наконец, Сабина по достижении девятнадцати лет не была отправлена в швейцарскую психиатрическую клинику Бургольцли. Дальше создателям фильма стало легче, потому что у них появился, хоть не богатый, но фотогеничный материал для съемок видового ряда.

Первым делом на экране возникла окруженная роскошным парком клиника Бургольцли, больше похожая на царский дворец, чем на сумасшедший дом.