– Колин – нет. Это нечестно. Мы не можем… Я не могу спуститься вниз в таком виде. Мне надо принять душ. От меня исходит запах секса. Милый, перестань, они сразу поймут, чем мы занимались.

– Они и так поймут. – Колин улыбнулся. – Это видно по твоим глазам. И моим.

– По глазам? Не может быть. – Она посмотрела ему в глаза. – Да, видно.

– Конечно. В твоих глазах я вижу все возможные формы секса – прошлое, настоящее, будущее, пассивный и активный залог. Совокуплялись, будут совокупляться и так далее. Это очень красиво. Ничего более эротичного я в жизни не видел.

– Ну ладно, может быть, если мы попробуем побыстрее… – сказала Линдсей.

– Ты все еще волнуешься, Джиппи? – спросил Марков, заметив в высоком зеркале бледное лицо Джиппи у себя за спиной. Они собирались в «Плазу», и Марков занимался тем, что выбирал шляпу.

– Не надо, дорогой. – Он обернулся. На Джиппи был строгий костюм, в котором он походил на бухгалтера. Растроганный Марков нежно погладил его по руке. – Все будет хорошо, правда?

Джиппи не ответил. Даже Маркову он не мог объяснить, что это такое – видеть ауру грядущих событий. Уже много дней – с того самого времени, как они вернулись с Крита, – его донимали шепоты, шорохи, призрачные звуки. Они не давали ему ни минуты покоя. Этим утром он проснулся среди ночи от леденящего душу страха. Он видел темную тень, скользнувшую по комнате, и ощутил запах зла. У зла был особый запах – запах железа, паленой шерсти и соли. Джиппи подозревал, что на некоторых людей этот запах оказывает живительный эффект – как морской бриз, но сам он от него впадал в болезненную апатию, страдал от собственного бессилия, зная, что может предвидеть несчастья, но не может их предотвратить.

Как обычно, когда грядущая беда еще имела неясные, расплывчатые очертания, у него сильно болела голова, и он уже принял несколько таблеток кодеина, причем без всякого результата. Он стоял рядом с Марковым, а в глазах у него мелькали огненные вспышки, и он мечтал только о том, чтобы они наконец исчезли.

Марков в конце концов выбрал черную шляпу из мягкого фетра. Он повернулся к Джиппи. Только когда они бывали вдвоем, он говорил без своей обычной аффектации.

– Я люблю тебя, Джиппи, – сказал он.

– Я т-тоже тебя люблю, – твердо ответил Джиппи. Его заикание также заметно сглаживалось, когда они были наедине друг с другом. Марков называл это явление эффектом надежности.

– Дорогой, голова все еще болит?

Джиппи кивнул. Марков обнял его.

– Я тебя вылечу, – проговорил он. Он поцеловал его в лоб, погладил по голове. – Теперь лучше?

Джиппи кивнул. Боль действительно отступила.

– Я обещаю тебе ни во что не вмешиваться и ничего не портить. – Марков покаянно взглянул на Джиппи. – Я не произнесу ни единого лишнего слова. Даже если под руку подвернется Роуленд. Скажи, Джиппи, он подвернется?

Джиппи не знал ответа на этот вопрос. Как только Марков отпустил его, в голову вернулась резкая пульсирующая боль.

Марков открыл дверь маленького аккуратного домика в Ист-Сайде.

– Смотри-ка, опять идет снег, – сказал он.

Роуленд стоял у окна номера-клетушки в «Пьере» и смотрел в темное небо. Он уже принял душ, побрился, сменил один темный костюм на другой, но все еще пребывал в нерешительности. Пойти или остаться? Пойти на риск или отступить? Было уже почти семь, а он никак не мог принять решения. На одной чаше весов лежали его привязанность к Колину, подкрепленная аргументами Эмили, на другой – его собственные надежды и желания.