– Как! что? Что это за молоко? – вскричал дядя, смотря на меня в изумлении.

– Читай дальше, Илюша, – вскричала Сашенька.

         Всякий день дон Педро Гомец

         О своем бессилье плачет,

         Закрываясь епанчою.

         Настает уж год десятый;

         Злые мавры торжествуют;

         А от войска дона Педра

         Всего-навсего осталось

         Девятнадцать человек…

– Да это галиматья! – вскричал дядя с беспокойством. – Ведь это невозможное ж дело! Девятнадцать человек от всего войска осталось, когда прежде был, даже и весьма значительный, корпус! Что ж это, братец, такое?

Но тут Саша не выдержала и залилась самым откровенным и детским смехом; и хоть смешного было вовсе немного, но не было возможности, глядя на нее, тоже не засмеяться.

– Это, папочка, шуточные стихи, – вскричала она, ужасно радуясь своей детской затее, – это уж нарочно так сам сочинитель сочинил, чтоб всем смешно было, папочка.

– А! шуточные! – вскричал дядя с просиявшим лицом. – Комические, то есть! То-то я смотрю… Именно, именно, шуточные! И пресмешно, чрезвычайно смешно: на молоке всю армию поморил, по обету какому-то! Очень надо было давать такие обеты! Очень остроумно – не правда ль, Фома? Это, видите, маменька, такие комические стихи, которые иногда пишут сочинители, – не правда ли, Сергей, ведь пишут? Чрезвычайно смешно! Ну, ну, Илюша, что ж дальше?

         Девятнадцать человек!

         Их собрал дон Педро Гомец

         И сказал им: «Девятнадцать!

         Разовьем свои знамена,

         В трубы громкие взыграем

         И, ударивши в литавры,

         Прочь от Памбы мы отступим!

         Хоть мы крепости не взяли,

         Но поклясться можем смело

         Перед совестью и честью,

         Не нарушили ни разу

         Нами данного обета:

         Целых девять лет не ели,

         Ничего не ели ровно,

         Кроме только молока!»

– Экой фофан! чем утешается, – прервал опять дядя, – что девять лет молоко пил!.. Да какая же тут добродетель? Лучше бы по целому барану ел да людей не морил! Прекрасно, превосходно! Вижу, вижу теперь: это сатира, или… как это там называется, аллегория, что ль? и, может быть, даже на какого-нибудь иностранного полководца, – прибавил дядя, обращаясь ко мне, значительно сдвинув брови и прищуриваясь, – а? как ты думаешь? Но только, разумеется, невинная, благородная сатира, никого не обижающая! Прекрасно! прекрасно! и, главное, благородно! Ну, Илюша, продолжай! Ах вы, шалуньи, шалуньи! – прибавил он, с чувством смотря на Сашу и украдкой на Настеньку, которая краснела и улыбалась.