Девушки вошли в церковь. Михаил, радуясь, что теперь-то они не потеряются, незаметно проскользнул следом и увидел одного из ближних своих слуг — кравчего Никиту Вельяминова. Царь попросил узнать, кто эти боярышни, особливо же выведать о той, что похуже одета, и сделать так, чтоб о том они остались безвестны. И с тем оставил и девиц и Никиту, войдя осторожно во двор.

Через час Никита доложил ему, что выведал все досконально, доконно, и верные люди сказали, что бедная красавица прозывается Евдокией Лукьяновной Стрешневой, служит при боярышне не то сенной девушкой, не то живет в доме у ее отца из милости. Боярышню привезли в Москву из Можайска по его, государеву, указу на смотрины, а Евдокию отправили с нею служанкой.

— А кто отец ее? — спросил Михаил, и расторопный, ловкий Никита, знавший, что царь обязательно спросит его о родителях невесты, был готов дать ответ и на этот вопрос.

— Можайский дворянин Стрешнев Лукьян Степанович, — выпалил Вельяминов и добавил: — Бают, государь, что ныне тот Стрешнев — однодворец.

Государь ответ вроде бы не расслышал, но на Никиту посмотрел ласково и, сняв с руки небольшой перстень, протянул кравчему. Вельяминов обомлел: награда была совсем уж несоответственна заслуге. Но перстень взял и, низко поклонившись, задом вышел из горницы.

Три дня и три ночи пребывал Михаил Федорович будто в бреду: не шла из очей его, и из сердца, и из самой души его прекрасная Евдокия. Тошно было ему глядеть на других красавиц, которые казались теперь щипаными павами либо раскрашенными живыми куклами.

За эти дни он сумел узнать, что Евдокия лишилась матери еще отроковицею и когда отец ее ушел на войну с поляками, то упросил дальних родственников взять девочку в дом свой на воспитание. Через несколько лет вернулся отец обратно и нашел свой дом опустевшим, раскраденным и разоренным, поля свои — заросшими бурьяном, а деревеньку — вконец обезлюдевшей. Сказалась Смута и на его вотчине. И остался в деревеньке всего один двор, и сидел на том дворе единственный его холоп — страдник-бобыль Каллистрат, у коего, как и у его барина, не было ни семьи, ни скарба, ни рухляди.

Вздохнул помещик Лукьян Степанович Стрешнев и поехал в Можайск поглядеть на свою дочь. А приехав, и возрадовался и опечалился. Возрадовался оттого, что увидел юную красавицу, а поговорив, узнал, что Евдокиюшка и грамотна, и умна, и сердцем добра. И тем более было ему досадно, что в доме том была она не то служанка, не то приживалка из милости, возле поварни. Еще более огорчился Лукьян тем, что троюродная сестра Евдокиюшки была сварлива, спесива и зла, и хотя собою отменно хороша, но только красота ее не грела и не радовала, ибо была холодна и не привлекала к себе, но — отвращала. И подумал было несчастный отец забрать дочь с собою, да тут же и передумал — куда брать-то: под дырявую соломенную крышу, под коей стол да лавка? Осталась Дусенька у богатых злыдней, чтобы слезами своими радовать вечно всем недовольную молодую боярышню.

Когда узнал Михаил про это, то решился на невиданное и дотоле неслыханное — попросил отца-патриарха и мать-царицу выслушать его по делу великому, о суженой его и судьбу их решить, как будет угодно им и Господу. Он знал, что разговор легким не будет, но поклялся и Богу, и самому себе, что от намерения своего не отступит и скорее примет схиму, чем откажется от бедной сироты.

Поближе к вечеру пришел он на половину патриарха Филарета Никитича, где была уже и матушка его — царица Ксения Ивановна. Только ближе к утру вышел он оттуда.

А в полдень отправился к Можайску царский поезд и везли в нем подарки будущему тестю — дворянину Лукьяну Степановичу Стрешневу.

Когда тяжелые царские рыдваны подкатили к одинокой покосившейся избе, кою после долгих расспросов с немалым трудом отыскали посланцы Михаила Федоровича, изба оказалась пустой.