Леша был здесь не первый раз. И раньше ему тут очень нравилось. Роскошную фразу о том, что «искусство облагораживает человека», и остроумнейшую шутку «Кланяйся тете Уте», которую все они повторяли, Леша унес именно отсюда. И красивые девушки с киноаппаратами тоже очень ему нравились. В школе, бывало, он любил говорить ребятам небрежно: «Поливанов меня познакомил вчера с одной…» Поливанов! Вот что ему не нравилось.

— Вы наверх? Скажите, пожалуйста, Поливанову, что его ждут насчет грузовика… — сказал он Лузину, молодому человеку в куртке, блестевшей от обилия молний. Главную молнию от подбородка до живота он то опускал, то поднимал, и казалось, что он делает себе харакири… Лузин — это был помощник Поливанова — взлетел по лестнице, сверкнув резиновыми пятками, и Леша услышал его голос. Он кричал:

— Эй, Поливанов, тебя шурин дожидается!

Шурин? У Леши отчего-то стало сухо во рту.

Почти тотчас же на лестнице показался Дмитрий Александрович.

— А, ты уже здесь? Вот и прекрасно! Ну, как дома?

— Дмитрий Александрович, — сказал Леша, бледнея, — скажите, пожалуйста, что такое шурин?

— Шурин? Погоди, погоди… Тесть, свекор, деверь… Я всегда путаю. Постой. Шурин это что-то вроде деверя. Ах да, точно: шурин это брат жены.

Горло у Леши похолодело, как будто он сразу проглотил три порции мороженого. Мороженое катилось вниз, замораживая все на своем пути. Вот оно!

— Брат жены? А разве Саша вам жена?

— Нет, сказал Поливанов. — Что за странный вопрос?

Будто оглохнув и, будто не слыша, ослепнув от ярости, Леша кричал:

— Нет, ты скажи — она кто, жена тебе?

— Что-то я не помню, Леша, когда мы пили на брудершафт!

— Плевал я на брудершафт! Я давно уже вижу, давно понимаю, что ты задумал. Тебе кажется, если мне семнадцать, так я не понимаю? Не понимаю, да? Все понимаю! Как ты смеешь? А ты знаешь, как она Андрея любила? А ты знаешь, как Андрей погиб? Он был герой! А ты…

Леша не заметил, как в вестибюле стало тихо. Все замерли, прислушиваясь.

— Мальчишка. Дурак, — сказал Поливанов тихо. — Замолчи сейчас же!

Сам не понимая, как это получилось, ужасаясь тому, что делает, Леша замахнулся и ударил Поливанова в грудь.

— Вот тебе за брата!

Рука поднялась для ответа и опустилась, не ударив. Поливанов круто повернулся и пошел прочь.

Поливанов шел из студии, задыхаясь от гнева.

— Что за шалая семья? — думал он. — И брат шалый, и сестра шалая!

«Уходите!» — вдруг послышался ему Сашин голос, и он сжал кулаки. Да, не ходить туда, не ходить — вот и все! Что в ней? Зачем это мне? И нехороша она совсем… Умна? Да и не умна! Какое-то глупое ребячество, наивность какая-то не по возрасту. Ведь как-никак у нее ребенок. А ведет она себя так, словно думает, будто детей приносят аисты. Так что же, что? Ничего! И стоило ему сказать это слово, как вся она предстала вдруг перед ним. Ему стало жалко ее, и страшно за нее, и он понял, что не надо ни о чем себя спрашивать — ни о том, умна ли она, добра ли, красива. Сквозь боль и обиду он вдруг увидел ее. Вот она наклоняется к больному ребенку и говорит: «Сейчас, сейчас, дорогой, сейчас они уйдут». Вот сидит в кино, подняв лицо к экрану. Он увидел ее полудетское взволнованное лицо и услышал голос: «Если она умрет, так уж лучше уйдемте…»

«Она не умрет!» — отвечал он, сам еще не зная, что будет дальше.