– Не могу я там работать, – буркнула Энджи, стра­шась и самой мысли о ежедневном общении с убогими, по выражению Тони, и стыдясь собственной постыдной, сно­бистской реакции. – У меня нет официального разреше­ния на практику в этом округе.

Кризисный центр оказывал помощь исключительно бедным или попавшим в безвыходное положение женщи­нам. Здесь можно было столкнуться с любыми бедами – от побоев мужа до иммиграционных проблем. Энджи даже думать не хотелось о том, чтобы разбираться с чужими не­счастьями. Со своим бы справиться…

Натали плеснула себе вина в стакан (пластиковый, с безобразными синими динозаврами на желтом фоне) и такой же, полный, протянула дочери.

– Послушай меня внимательно, дорогая. Не думай, что так уж хорошо живется законченным эгоистам, кото­рые помнят лишь о собственных удовольствиях… или о собственных страданиях. Последнее даже хуже. Давай-ка к нам, моя девочка. Разрешение мы получим в два счета, а у нас ты встретишься с сотнями женщин, проблемы которых ни в какое сравнение с твоими не идут. Поверь мне, при­ключение с Рэйдом покажется тебе походом в цирк, не более того. Вот я сейчас веду дело одной старушки, кото­рую собственный сын…

– Не надо, мам! Не хочу я ничего знать о ее страдани­ях. – Энджи сделала большой глоток. – Своих хватает!

Не этого она ждала от мамы, не на это надеялась. Ната­ли должна была склеить разрушенную жизнь дочери, а не предлагать ей новую… тоскливую, жуткую новую жизнь с домом, похожим на захламленный гараж, и работой пострашнее соцслужбы.

– Думаешь, я ничего не понимаю? – многозначитель­но вскинула брови Натали. – Еще как понимаю! Сейчас все твои мысли крутятся вокруг него: возможно, вовсе ниче­го и не было, а если и было, то его измену можно чем-то объ­яснить, а если и объяснить нечем, то, наверное, ты сама ви­новата, а значит, должна его простить один раз: в конце концов, мальчик оступился и больше он не будет. Все я знаю, дорогая. Но все это лишь фантазии. Ты зациклена на своем будущем бывшем муже, потому что тешишься надеждой хоть каким-нибудь способом вернуть связывавшую вас страсть.

Энджи отвернулась. Возможно, мать и попала в яблоч­ко, но не снайперская точность определений сейчас нужна ее дочери. Натали подалась вперед, пытаясь заглянуть в глаза Энджи. Но та упорно смотрела в сторону.

– Тебе кажется, солнышко, – гораздо мягче произне­сла Натали, – что пережить такое человек не в силах. Ты в западне, откуда нет выхода, а значит, жизнь твоя законче­на. Посмотри на меня! И поверь: любовь – это пагубное пристрастие, как наркомания или алкоголизм. Она лишь питает иллюзии, отрезая от реальной жизни, от настоящей любви – любви к другу, богу, животным… даже к мужчи­не, если уж на то пошло. То, что ты называешь любовью, обрекает тебя на поклонение фальшивому идолу, которого ты же сама и придумала, в честь которого сама же и воз­двигла храм. Ты прожила с ним какой-то год, Энджи. Всего ничего, можно сказать. Тебе двадцать восемь, ты еще молода. Позже, если захочешь, у тебя обязательно по­явится мужчина. Добрый, хороший. Твой. – В голосе матери вновь зазвенела сталь: – По крайней мере, непохо­жий на Брэда Питта!

Энджи встала из-за столика и потянулась за сумочкой.

Общение с матерью добавило унылой тоски, но, как ни странно, высушило слезы.

– Ты плохо выглядишь. – Натали озабоченно посмот­рела на дочь. – Переночуй у меня, если хочешь. Я постав­лю раскладушку – держу ее на тот случай, когда в Центре все места заняты.

Энджи с трудом сдержала дрожь отвращения. Перспек­тива провести ночь в этом подобии квартиры, на ложе страданий, превратила отцовский кожаный диван и леп­нину потолка чуть ли не в декорации сцены из райской жизни.