Да и трудно было ему добиться чего-либо определенного: ведь масса поляков ушла из города, да и вообще Калуга опустела.

Едва узнали в ней о движении Жолкевского, да еще о его победах, как Сапега первый заволновался, и его поддержала Марина.

— Не иначе как теперь на Москву идти! — говорили сторонники похода. — Теперь напуганная Москва нам без боя отдастся, да и Жолкевский поможет, а пусти его вперед, невесть что выйти может!

Нерешительный «калужский вор» сдался на убеждения. Сильная рать двинулась из Калуги. Вместе с «вором» ехала и бесстрашная Марина.

В Москве с ужасом узнали об этом походе. Собрав последние силы, царь Василий отправил против «вора» немалое войско, поставив начальниками своего свояка Ивана Михайловича Воротынского, князя Бориса Михайловича «Рыкова да окольничего Артемия Васильевича Измайлова. Они сошлись с крымцами, вызвавшимися помогать царю Василию, и все двинулись против «вора». Но, не доходя до врага, русские воеводы остановились и выслали вперед крымцев. Тем мало было охоты лить свою кровь; они сошлись с воровским войском, немного побились и повернули назад, к себе. «Нас голод одолевает», — заявили они русским, а храбрые воеводы, не дожидаясь «вора», торопливо пошли назад в Москву. «Вор» по их следам напал на монастырь Пафнутия Боровского.

Войско самозванца могло бы встретить сильное сопротивление, но воеводы Яков Змеев и Афанасий Челшцев изменили царю Василию и впустили к себе «вора». Третий воевода, Михайло Волконский, не был с ними в совете, и «вор» застиг его врасплох. Дикие орды поляков и казаков бросились в ворота, стали бить людей и грабить дома. Волконский кинулся к церкви с небольшой толпой защитников, но ляхи изрубили его, и он пал, весь иссеченный, у царских врат в самой церкви.

Воры ограбили монастырь и пошли дальше, к Москве. Скоро они дошли до монастыря Николы на Угреше. Города сдавались «вору»: Коломна целовала ему крест, Кашира тоже, но зато в Зарайске воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский не поддался. Жители хотели убить его, но он храбро защищал имя царя Василия, и горожане согласились под конец целовать крест тому, кому Москва присягнет.

А «вор» смело шел вперед и вперед. Оставив Марину в монастыре Николы на Угреше, он придвинулся к Москве и стал 11 июля в селе Коломенском.

Москва всполошилась. Ей живо представились те дни, когда «вор» стоял в Тушине. Но тогда еще был Скопин, тогда была казна, а теперь с одной стороны стоял «вор», с другой — поляки, и в Москве боялись, что оба войска могут соединиться в одно.

Тяжкое время переживала Русь. Под Москвой были поляки и «вор», под Смоленском — жадный Сигизмунд, по городам и селам бродили, как волки, отдельные шайки поляков и казаков, грабя и убивая. Кровь и слезы орошали землю, стоны и вопли оглашали воздух, и зарево пожара освещало окрестности.

Но что же в это время делал князь Теряев-Распояхин?

Читатель, вероятно, помнит, как он выехал из Калуги и был перехвачен из засады Свежинским, другом Ходзевича; помнит, как лечился князь от своих ран на одной мельнице, как верный слуга его Антон ездил к Смоленску искать следов Ходзевича и с чем вернулся и, наконец, как выехал князь с Антоном в погоню за Ходзевичем.

Князь направился прямо к Смоленску. Ходзевич выехал оттуда, и князь верно рассудил, что и свои поиски он должен начать от того же Смоленска.

Князь скакал, не жалея коня. Мрачный, угрюмый, сосредоточенный, он смотрел вперед и не произносил ни слова.

Князь обдумывал свое решение. Если он встретит Ходзевича, то не задумается заманить его в ловушку и пыткой узнать, где он скрывает Ольгу, если она не с ним. Только бы найти этого ляха! Думая так, князь мрачно улыбался. Они вместе служили в Калуге, вместе бражничали, и Ходзевич не подозревает, что он, князь, теперь его лютый враг.