Терехов и Андреев не ответили им и стали раздеваться.

Хозяин постоялого двора подошел к ним с низким поклоном.

— Коней побереги, а нам поесть чего-либо, ежели горячего, да сбитня бы, — говорил Терехов, медленно снимая тяжелую шубу и высокую меховую шапку.

— Вояки, вояки! — воскликнул толстый поляк.

Русские быстро обернулись, и их лица быстро прояснели, когда они увидели прибывших в полных воинских доспехах. Они же, словно не слыша восклицания поляка, спокойно подошли к столу и сели подле торговых людей.

Но едва они сели, как один из поляков нагнулся через стол и нагло сказал товарищам:

— А сдается мне, что этот лайдак бежал у меня в лес у Царева Займища.

— Они все, как собаки, друг на друга похожи, — ответил ему его сосед.

— Ну, панове, за католическую веру на их Руси поганой, за короля Жигмонта, за Речь Посполитую. Виват! — крикнул толстый поляк, видимо уже пьяный, и поднял кружку.

— Виват! — ответили его товарищи.

Андреев схватился рукой за меч, но Терехов толкнул его, и он хмуро отвернулся. Красивый купец вспыхнул, как небо при солнечном закате, но сдержался тоже. Он обратился к Терехову и спросил:

— Издалека едешь, господин честной?

— По Руси бродили, теперь на Москву едем!

— Ох, тяжко там нашим приходится! — вздохнул купец, на что его товарищ быстро ответил:

— Небось отольются слезы наши!

— А по какому делу? — снова спросил купец.

— Дело мое… А впрочем, может, и вы мне помощь окажете. — И Терехов вполголоса рассказал ему о своем горе.

Купец слушал его, и его лицо оживлялось.

— Окажу, господин мой, окажу! — весело ответил он.

В это время один из поляков, видимо раздраженный равнодушием к ним русских, заговорил пьяным голосом:

— Эй, ты, лайдак! Я тебе про твою невесту расскажу!

Терехов задрожал и впился в него глазами.

— Го-го-го! — загрохотали поляки.

— Взял твою невесту храбрый рыцарь, взял ее себе в полюбовницы, и полюбила она его, як сердце, а на тебя, собаку, плевать хочет! Хочешь, поклон свезем?

— Для чего, коли он на Москву едет! Сам повидает!

— Ты его попроси на кол себя посадить пред ее оконцем, чтобы видеть, как они милуются.

Терехов вскочил, весь дрожа. Андреев выхватил меч.

— Паны, ратуйте, бьют! — заорал вдруг толстый поляк, и все поляки, выхватив сабли, крикнули:

— В бой!

В это время произошло что-то невероятное. Тяжелый сосновый стол вдруг сдвинулся с места и разом прижал всех поляков к стене. В тот же миг купец выпрямился и громовым голосом сказал: «Ну, песьи дети, молитесь Богу!» — и, обратившись к толстому поляку, прибавил: — И как же это ты, пан, не узнал сразу Гришки Лапши, шиша, твоего супротивника?

— Смилуйся! — закричали поляки.

— Вот тебе и рыцари! — засмеялся Лапша. — Ну, сабли на стол, живо!

Сабли зазвенели и упали на стол. Товарищ Лапши быстро собрал их и кинул к печке.

— А теперь, по одному, за двери! А ты, толстый, — обратился Лапша к поляку, — у нас до утра заложником будешь. Вылезай!

Став у края стола, он осматривал каждого вылезающего поляка и быстро отнимал у кого кинжал, у кого пистолет, заметив их за поясом.

Сконфуженные поляки друг за другом скрывались за дверью, и скоро в горнице остался один толстый ротмистр.