Поляки чувствовали, что под ними почва не тверда. Небольшое сравнительно войско под общим предводительством Гонсевского держалось в московских крепостях, окруженное недовольным населением Москвы, которое казалось ему страшно многочисленным. Время тянулось. Признай Сигизмунд своего сына Владислава царем московским, пошли его на Москву, быть может, вся история нашего отечества была бы иная; но он захотел сам царствовать, держал силой у себя под Смоленском московских послов, и недовольство в Москве росло неудержимо.

Осторожные поляки не расседлывали коней и спали при саблях, готовые каждый миг броситься в бой. Везде они ставили стражу, ни одного воза не впускали в Москву, не исследовав его, разъезжали патрулями по Москве, трепеща за свою жизнь.

Уж брезжило утро, когда Стрижов поднялся и распустил приятелей. Силантий пошел домой, думая о Москве, о ляхах и о пропавшей княжне.

Утро наступило морозное, туманное. У Можайских ворот жались от холода и зевали от усталости польские жолнеры, тщетно старавшиеся согреться у костров; привязанные кони топтались на месте и жалобно ржали.

— Ах, черт бы их побрал!.. — сказал один из усачей. — Что ж они со сменой-то медлят? Или совсем заморозить нас хотят?

— Подожди, — ответил другой, — ишь ты какой прыткий: кварта не прошла еще, а он — смены!

— Панове-братья, у кого кости есть? — крикнул, подходя, молодой улан.

— Кости-то у меня найдутся, — ответил усач, — да как их бросить, когда руки смерзли?

— Я бросать буду! Давай кости! Янек, подбрось полено! Ну!

— Едут! — закричали у ворот.

— Ну и смотрите! — со смехом откликнулся молодой улан.

— Стой! Кто, куда и зачем?

Из тумана вынырнули лохматые лошадиные морды, потом еще и еще. Шесть нагруженных саней остановились у ворот.

— На базар с хлебом, — ответил мужик в овчине, низко кланяясь.

— Проезжай по одному! — скомандовал жолнер.

Возы стали проезжать. Поляки пробовали нагруженные мешки пиками, совали с боков сабли, иногда сбрасывали мешка два на землю и, осмотрев, пропускали воз. Последние сани въехали в черту города и медленно скрылись в тумане. Скоро замолк скрип их полозьев, и туман снова окутал всех своей пеленой.

Однако едва возы отъехали настолько, что голоса поляков не доносились до них и в тумане скрылся даже свет сторожевых костров, как один из сопровождавших возы мужиков подошел к двум другим и весело сказал:

— Ну вот мы и в Москве! А то что было бы, если бы на Рязань ехали? А?

— Спасибо, князь, за то, что надоумил, — ответил другой. — Теперь все дело — друзей разыскать да личину с себя сбросить… Эй, вы! — крикнул говоривший мужик. — Куда вы поведете нас?

— А мы, милостивец, завсегда у Парамоныча останавливаемся. Там и теперь станем. Сейчас вот Белый город переедем, а там, на задах, и он!

Вдруг один из переодетых схватил князя за руку и произнес:

— Смотри! Видишь, узнаешь?

— Силантий, Мякинный! — воскликнул князь и бросился вперед, а двое его товарищей побежали за ним.

По улице действительно шагал Силантий, возвращаясь от купца Стрижова, и теперь остановился и принял позу обороняющегося, видя, что на него бегут три мужика.

— Силантий! — закричал один из них. — Как ты попал в Москву? Давно ли? Где княжна? Ты, может, нашел ее? — Да что ты молчишь? Неужели не узнал меня. Вглядись!

Силантий пытливо посмотрел на лицо говорившего; с усами и бородой, покрытыми инеем, и резко отодвинулся от него.

— Опять ты у меня на дороге! Я не знаю тебя, князь! С той поры, как ты передался «вору», старый князь отрекся от тебя, а с ним вместе и все мы.