|
Проснувшись, Марина послала предупредить «вора», чтобы он не ездил на предположенную с вечера прогулку, но в ответ «вор» велел ей сказать, что она — «безмозглая польская дура», крепко выругался по обыкновению и в благодарность за заботу о нем посулил по возвращении с прогулки «раскровенить дуре польскую харю». К этим любезностям «польская нимфа» отнеслась равнодушно (она успела уже привыкнуть к такому обращению), но о супруге продолжала беспокоиться. Сам по себе он был ей не нужен, она рада была бы освободиться из-под унизительного ига этого грубого хама, но пока «вор» был нужен ей как орудие для достижения задуманных честолюбивых целей. Но до их достижения было еще далеко, и поэтому гибель «вора» теперь, когда она должна была стать матерью, оказалась бы совсем несвоевременной.
К полудню, когда солнце выглянуло из-за снежных туч и весело залило ярким светом терем «царицы», на душе Марины тоже просветлело; к ней вернулось обычно присущее ей жизнерадостное настроение. К тому же она вспомнила, что сегодня должен вернуться ее «верный паж» Аленин, которого она ждала еще накануне, и при мысли, что он развлечет ее новыми московскими вестями и слухами, Марина окончательно развеселилась. Она бодро вскочила с не прибранной еще постели, захлопала маленькими ручками и звонко позвала: — Варва! В спальню тотчас вошла немолодая, но сохранившая следы былой привлекательности пани Варвара Казановская, гофмейстерина «государыни», искренне преданная ей, разделившая и пережившая с Мариной все бурные события со времени приезда в Москву. Приседая и умильно улыбаясь накрашенным лицом, на котором под слоем краски умело были скрыты морщины, гибкая полька плавной походкой подошла к своей госпоже и с кошачьими ужимками любовно поцеловала ее в плечико. — Благодарение Богу! — сладким, певучим, вкрадчивым голосом воскликнула она. — Моя ясная, золотая птичка повеселела и выглядит совсем здоровой. А я уж начала беспокоиться, думалось, не настало ли время… — Глупости! — поморщилась Марина. — Ты же знаешь, что это может случиться не раньше двух недель. И так это некстати — все праздники, верно, придется пролежать. — Зато наша коханая, ненаглядная птичка подарит нам царевича-птенчика, — заискивающе-подобострастно заметила Варвара, — и с ним мы крепко сядем на московский трон, который никак нам не дается. — Да, да, это правда, — улыбнулась Марина. — И избави меня Бог от девчонки. Ей в этой дикой стране грозила бы слишком страшная участь. Ну, дай мне зеркало! Варвара торопливо исполнила приказание, взяла с туалетного стола, уставленного безделушками, и подала Марине небольшое круглое зеркальце с резной костяной ручкой итальянской работы — подарок любимого шута Марины, Антонио Риати, вывезенного когда-то ее отцом из Болоньи и сопровождавшего ее в составе многочисленной пышной свиты в поездке из Кракова в Москву. Марина посмотрелась в зеркало: оттуда глядело свеж)ее, привлекательное породистое личико; высокий открытый белый лоб осеняли в небрежной прическе густые волосы; над ярко-красной полоской плотно сжатых губ виднелся темноватый пушок; ноздри прямого, хищного, с горбинкой носа чуть заметно нервно трепетали; лицо украшали красивые, продолговатые, похожие на миндалины глаза, над которыми прихотливо извивались темные брови. Теплый, влажный блеск глаз смягчал общее холодное выражение лица, несколько надменное и сухое. — Моя драгоценная государыня, я думаю, никогда не постареет, — льстиво заметила Варвара, пока Марина тщательно рассматривала себя в зеркале, боясь найти какой-либо новый изъян — след бурно прожитых последних лет жизни. — Правда, сколько пережито, а царица моя выглядит все такой же молоденькой паненкой, как была в Самборе, в золотые дни нашей жизни. |
