— Куды ж далее Москвы идти? — с насмешкой спросил Тимоша. — В Пермь, что ли?

— А ты слушай. Как сядешь ты на московский трон, то и совершим мы дело, кое ни великий еллин Александр Македонский, ни знаменитейший из цесарей Каролус Пятый свершить не смогли б. Мы соединим Речь Посполиту и Московское государство в одну державу, и мощнее этой державы не будет в свете.

Адам Григорьевич сцепил пальцы рук, задышал тяжко, на его старческих — пепельного цвета щеках — проступили красные и синие пятна.

— А кто ж в сей великой державе королем будет? — изумленно спросил Тимоша.

— Поначалу — Владислав. А потом, когда в третьей части страны, населенной православными, станет свой сейм и свой канцлер, то паны-электоры или по-русски — паны-избиратели выберут того, кто большинству из них будет по душе.

Тимоша понял, на кого намекает старый лукавый шляхтич, но промолчал и на этот раз.

— И встанет та держава необоримой Орантой — каменной стеной — против турок и шведов, против татар и немцев! — воскликнул пан Кисель.

— И православная украинская шляхта вкупе с единоверным русским дворянством, — добавил Тимоша тихо, — прижмет хвост и литовским и польским панам.

Кисель засмеялся, но видно было — стало ему не по себе, что угадал князь Иван Васильевич последний — самый главный конфиденц, о котором Адам Григорьевич признавался только одному человеку — самому себе.

Королевский кабинет был сумрачен и пуст. Тимоша заметил, что даже пан Кисель немного растерялся: по-видимому, он рассчитывал увидеть здесь хоть одного ожидавшего их человека. Так и стояли все они — Кисель, Тимоша и Костя в неловкой и томительной тишине, пока вдруг прямо из стены не вышел навстречу им худой невысокий мужчина лет пятидесяти с опущенными вниз, но тем не менее все подмечавшими глазами.

— Канцлер князь Оссолинский, — шепнул Кисель Тимоше.

Тимоша стоял напрягшись, положив руку на эфес сабли.

Канцлер подошел ближе, церемонно склонил голову, жестом пригласил садиться на стулья, на диван. Тимоша и Костя переглянулись — ножки у дивана и стульев были столь тонки — сядь, тут же хрустнут, как иссохшая хворостинка.

Канцлер сел первым, за ним, откинув саблю в сторону и уперев широко расставленные ноги в блестевший, как зеркало, пол, сел Тимоша.

Кисель привычно, без опаски, опустился на резной тонконогий стул. Костя сесть не решился, остался стоять, держась рукой за диванную спинку.

— Князь Иван Васильевич Шуйский? — вопросительно произнес Оссолинский, и посмотрел Тимоше прямо в глаза.

«Ого, — подумал Тимоша, увидев канцлера, — умён, хитёр, многоопытен. Не может этого сокрыть, хотя бы старался. Оттого и смотрит более всего себе под ноги».

— Князь Шуйский, пан канцлер, — не отводя взгляда, но сильно волнуясь подтвердил Тимоша.

— Какими судьбами занеслись вы в Варшаву? — слегка коверкая русский язык, произнес канцлер.

— Гонения недругов моих, боярина Морозова и иных, заставили меня и дворянина Конюховского покинуть Московское государство.

— Что делать будете у нас, в Речи Посполитой? — спросил канцлер, и вдруг, поспешно встав, повернул голову в ту сторону, откуда только что появился сам.

Все тотчас же встали и невольно поглядели туда же. У стены стоял невысокий, толстый мужчина в простом камзоле, в черном парике, со шпагой на боку.

— Садитесь, панове, — проговорил толстяк негромко и плавно повел пухлой рукой.

Все продолжали стоять. Тогда толстяк подошел поближе и сел в одно из свободных кресел.