Сошли они на берег совсем без сил, потому что не вкушали ни воды, ни хлеба все трое суток, хотя бусурмане и предлагали им какие-то травы, и рыбу, и ещё что-то, но не только есть — видеть поганской пищи послы не могли — вконец измотало их проклятое морское качание.

И оказавшись на земле, пошли Телепнёв, да Кузовлев, как пьяные — все ещё качало их окаянное море, как малых детей в зыбке. И видеть совсем никого не желали — об одном молили: оставить их в покое да дать отлежаться. Однако не было им покоя и в Константинополе — только легли они навзничь на ковры и подушки, что принесли для их потребы в посольскую избу султановы служилые люди, как оказались возле них двое незнакомых людей. Видели послы тех людей как сквозь туман — один был грузен и ростом высок, второй тоже высок, но тощ. На грузном была черная ряса и скуфья, на тощем — полосатый халат и чалма. Дородный склонился к послам низко и проговорил:

— Во имя отца и сына и святого духа, с добром ли?

Телепнёв ничего не ответил, только на горло рукой показал — не могу-де говорить. А Кузовлев, из-за усталости и хвори забыв условные слова — «С советом и делом», — бухнул вдруг:

— Аминь.

Гости на момент смешались, однако черноризец быстро догадался, в чем дело, и снова повторил:

— Во имя отца и сына и святого духа, с добром ли?

Тогда Телепнёв выдавил из себя из последних сил:

— С советом и делом.

Черноризец стал на колени, склонившись к Телепнёву, ска-зал:

— Аз есмь недостойный пастырь архимандрит Амфилохий. А сей человек он плавно повел полной рукой в сторону стоящего рядом татарина — толмач, почтенный Зелфукар-ага.

Татарин поклонился. Телепнёв сел на подушки. В ушах у него стоял звон, в глазах — туман, посольская изба все ещё плыла по морю, качаясь то вправо, то — влево. Глядя на Телепнёва, сед, привалясь к стене, и Кузовлев. Амфилохий наклонился к самому уху Телепнёва. Кузовлев подполз, и также сколь мог приблизился к архимандриту.

— Вор и супостат у турского царя, честные господа, — тихо проговорил Амфилохий, подъяв указующий перст и страшно округлив глаза.

— Знаем, — вяло отмахнулся Кузовлев, — довели нам о сем воре верные люди ещё в Кафе.

— Не могло такого быть, — вдруг проговорил Зелфукар-ага, — вор толька неделя в Истанбул. И не из Кафа вор ехал — из Молдавская земля.

— Как звать вора? — просипел Телепнёв, нутром чуя нечто скверное.

Амфилохий произнес со значением:

— Иван Васильевич Шуйский.

Государевы послы, отпав на подушки, лежали недвижно. Посольская изба перестала качаться. Свет за её окнами померк, уличный шум затих. Изба медленно погружалась в морскую пучину.

Зелфукар-ага, сложив руки на животе, внимательно слушал разноглазого уруса, стоявшего перед великим визирем Азем-Салихом-пашой.

Великий визирь — везир — и азам — невысокий, желтолицый, сморщенный сидел на высоких подушках, перебирая янтарные чётки. Глаза его были, закрыты. Однако везир и азам не спал. Он слушал монотонную речь толмача Зелфукара-аги и думал: кто такой на самом деле этот разноглазый русский бек, прибежавший в Истанбул в поисках милостей султана?

А между тем Зелфукар-ага переводил:

— И после того, как литовский король не дал мне ни войск, ни денег, я ушел с верным человеком из его земли. И, претерпев великие лишения, оказался, наконец, в славном городе Истанбуле, желая найти поддержку и покровительство могущественнейшего монарха вселенной, его султанского величества Ибрагима.