Но мальчишка свернул за угол, и не успел Мэддерс и шагу сделать, как новое откровение потрясло его.

Как счастливо человечество, лишенное такой любви! Разве не любовь — самая могущественная и, следовательно, самая разрушительая из людских эмоций? Разве не агонии подобно то, что испытываешь, когда тебя пожирает любовь, влечение, тяга к другому человеку, желание испытать, словно свои собственные, его беды и разочарования, соприкоснуться с бессилием, тайно окружающим любую человеческую жизнь?

Мэддерса покарали, и отныне он был обязан любить всякого встречного, беззаветно и несдержанно. Спустя считанные секунды после встречи с мальчишкой любовь снова возгорелась в нем; на сей раз ее объектом стала девушка, не слишком привлекательная, в блузке не по фигуре. А потом — сгорбленная сморщенная старуха, что брела домой из магазина с нищенскими покупками в ветхой сумке, погруженная в грезы наяву. Следующим он увидел безликого юношу в мешковатых брюках, который споткнулся, ступая на тротуар…

Мэддерс полюбил их всех и даже сейчас не мог избавиться от любви к ним! Любовь к одному человеку сама по себе достаточно изнурительна. Но испытывать такие чувства с одинаковой интенсивностью ко всем встречным! Сердце его не перестанет разрываться, будет загораться снова и снова, по сто раз на дню, пока любовь нагромождается на любовь!

О нет! Человеку подобного не вынести!

Часа хватило, чтобы Мэддерс полностью выбился из сил и осознал, что до конца суток, вполне вероятно, принужден будет покончить жизнь самоубийством. Ибо это чувство ничем не напоминало обобщенную любовь к человечеству, в которую он когда-то верил — воображал даже, что такая ему присуща. Теперь он постиг, что в действительности эта эмоция представляла собой сладкий сентиментальный самообман. Нет, в такой любви, как сейчас, ничего обобщенного не было. Эта любовь не умела считать дальше единицы и никаких абстракций не знала. Она носила исключительно интимный характер, касалась лишь живущих и была специфична для каждой личности, никогда не повторялась, изматывая любящего осознанием, что другие ему дороже, чем он сам себе.

— Кто ты? — приглушенным дрожащим голосом потребовал ответа Мэддерс. — Кто тебя такому научил?

— Я обучался в Галактическом Дозоре, — ответил волшебник Вазо тоном констатации самоочевидного факта. — И это я был наставником Ордена Тайной Звезды.

— Чего ты от меня хочешь?

— Мне нужны мои слова силы. Больше ничего.

Мэддерс помотал головой.

— Нет у меня слов силы, как ты их называешь. Я даже не подозревал, что такие штуки существуют.

Волшебник Вазо впал в смятение.

— Я ведь обращаюсь к магистру Ордена Тайной Звезды, не так ли?

— Да… То есть нет, я хотел сказать. Я дал ордену это название, перенял некоторые ритуалы, и всё… всё, что я сумел разыскать. Рукопись в Британском музее, там это было. — Мэддерс застонал. — Ты разве не видишь, что перепутал меня с кем-то?

Услышав это, волшебник Вазо отважился на предосудительный поступок, который, судя по словам самого Мэддерса, предосудительным вовсе не был. Горя желанием узнать правду, он проник в разум Мэддерса.

И оказалось, что тот, в общем, не лукавит. Мэддерс не имел никакого касательства к организации, основанной волшебником Вазо. Он лишь управлял пустой шелухой, оставшейся от ордена, руководствуясь материалами из какого-то пыльного архива. От самого ордена не уцелело ничего. Орден расточился в веках, и драгоценные слова силы волшебника Вазо развеялись по ветру вместе с прахом последних адептов!

Сам же Мэддерс, как выяснилось, волшебником вовсе не был! При всех его познаниях в магии он мало чем отличался от юноши-посудомойщика с кухни этого заведения. Знания его были отрывочны, он нахватался того-сего из идиотских книжонок, полных самообмана фальшивок, карточных игр, детских каракуль с претензией на магические сигилы, наконец, говоря словами текущего репертуара, из бредовых писаний маразматиков-евреев.