Тем не менее, для канарского козопаса, не имевшего никакого представления об искусстве навигации, и которому было совершенно все равно, куда плыть, раз не в вожделенную Севилью, сама мысль о том, что человеку, пахнущему, как священник, кто-то пытается навязать неверное решение, казалась неуместной, да и просто потерей времени.

— Хватит надо мной насмехаться! — откровенно ответил Сьенфуэгос. — Я сел на этот корабль по ошибке, и мне плевать, куда он направляется.

— Да ты просто осел и позволяешь всем на себе ездить!

Канарец протянул руку и схватил его за шиворот. Ему было всего четырнадцать лет, а рулевой был взрослым мужчиной; тем не менее, Сьенфуэгос оказался вдвое сильнее и, казалось, одним ударом мог сломать ему шею.

— Послушай, Кошак! — сказал он. — Пусть кораблем командуют те, кто действительно знает, как им управлять. Я точно знаю, что, если мы доверимся тебе, ты тут же отправишь всех на дно. Так что оставь меня в покое, или я сломаю тебе хребет!

Это был первый случай, когда пастух Сьенфуэгос, известный также как Гуанче, дал понять, что, несмотря на приветливость, мечтательность и детское личико, не позволит собой понукать и в минуты испытаний обладает твердой волей.

Его крепкие руки вызывали несомненное уважение, и все знали о его ловкости и дьявольской способности управляться с длинной палкой — как для прыжков через пропасть, так и для нападения или защиты.

Борьба и игра с шестом с давних времен были самым распространенным развлечением среди жителей Канарских островов, и пастухи высокогорной Гомеры до сих пор продолжали поддерживать эту традицию, успешно используя свои навыки для самообороны.

И потому никто не осмелился снова возвращаться при нем к теме мятежа, разговоры в кубрике притихли, хотя в воздухе витала напряженность, а недовольство росло, так что даже Хуан де ла Коса озабоченно хмурил брови и вел о чем-то тайные беседы с братьями Пинсон.

Даже одно упоминании о возможном мятеже на кораблях королевского флота вызывало отвращение у испанских капитанов и рулевых, и большинство склонялось к мысли, что лучше всего пресечь бунт в зародыше, повесив десяток зачинщиков, но адмирал, всегда больше опасавшийся встречи с человеческими существами, чем с силами природы, занял примиренческую позицию, преуменьшая значимость протестных настроений.

Поэтому он впервые решил спуститься в разгар дня в носовой кубрик и откровенно поговорить с недовольными в явно бесплодной попытке заразить их своей мечтой, показав, также впервые, те самые секретные карты восточных берегов, с намерением убедить моряков, что до Сипанго и Катая рукой подать.

— Одни слова!

— Слова и обещания!

— Обещания и вранье!

— Он ведет нас на смерть!

— Это плавание в один конец!

— С какой стати ему так поступать? — осведомился канарец. — Он ведь тоже рискует жизнью.

— Из-за ненависти и мести. Хотя он это и отрицает, всем известно, что он еврей, и потопить флот наших королей — это просто способ отомстить за изгнание его народа.

Сьенфуэгосу подобное объяснение показалось несусветной глупостью, но все же он воспользовался возможностью, когда занимался с Луисом де Торресом, чтобы в открытую поинтересоваться:

— Адмирал — тоже обращенный еврей?

Луис покосился на него пронзительным взглядом и угрюмо спросил:

— А тебе-то какое дело? У христиан есть дурная привычка оценивать людей по их вере, а не по способностям, так далеко не уедешь.

— Я не христианин.

— Как это не христианин? — удивился Луис, машинально понизив голос, словно испугавшись, что кто-то подслушивает. — Кто же ты тогда? Еврей или мусульманин?

— Никто. Как-то раз меня хотели крестить, но я сбежал. Моя мать была из гуанчей , почти что дикарка, как говорили, думаю, мой отец и не знал, что я родился.