На самом же деле дон Диего очень мало что мог предложить выжившим после кораблекрушения морякам, поскольку запасы продовольствия, оставленные адмиралом, закончились уже через несколько месяцев, а хлипкий частокол форта был куда менее надежным убежищем, чем гроты в скалах, и даже тяжелые бомбарды немногого стоили, поскольку единственный человек, умевший с ними управляться, сейчас разлагался на рее, при малейшем дуновении ветерка раскачиваясь на веревке, словно огромный маятник.

Таким образом, будущее колонии представлялось во всех отношениях неясным, поскольку с одной стороны находились разумные реалисты, которых с каждым днем становилось всё меньше, а с другой — республиканцы и анархисты, сторонники полного разрыва с метрополией. В центре же стояли пессимисты и наблюдатели, убежденные в том, что подобное разделение сил лишь приведет к всё увеличивающейся слабости перед лицом настоящей, грозящей всем опасности: туземцами, постоянно находящимися в ожидании.

— Разделяй и властвуй, как говорится, — прокомментировал ситуацию мастер Бенито из Толедо в тот вечер, когда сравнялось девять месяцев после крушения «Галантной Марии». — Правда, в случае с испанцами это правило не работает: мы сами себя разделили, так что никому не придется утруждаться.

— Почему? — спросил канарец. — Ну почему мы вечно ведем себя так нелепо?

— Потому что мы единственный народ, способный понять, что лучше собственный грех, нежели чья-то добродетель, и лучше творить зло своими руками, чем добро — чужими.

— И вы тоже собираетесь принять чью-то сторону?

Толстый оружейник хитро улыбнулся и подмигнул своему ученику.

— Когда-нибудь ты поймешь, что главная черта людей беспристрастных, которой многие козыряют — это исключительное пристрастие не принимать чью-либо сторону, — весело рассмеялся он. — Я именно из таких.

— Я часто многому у вас учусь, — искренне ответил канарец. — Но должен признаться, что иногда ни слова не понимаю.

Он и в самом деле ничего не понимал — причем на протяжении долгого времени. Несмотря на то, что рыжий пастух нередко проявлял особую живость ума, благодаря которому стал одним из лучших работников в колонии и смог довольно быстро привыкнуть к новым людям, их обычаям, климату и природе Нового Света, вокруг было много такого, что ему никак не удавалось понять — и в особенности это касалось поведения его соотечественников.

Поэтому он старался держаться как можно дальше от той заварухи, что разворачивалась вокруг, пытаясь сосредоточиться лишь на беременности Синалинги и на том, чтобы как можно ближе познакомиться с окружающим миром, неуловимо напоминающим родную Гомеру.

Все чаще он в одиночестве углублялся в горы, возвышающиеся позади туземной деревни, продирался сквозь густую и почти непроходимую сельву, познавал ее тайны и опасности, избегал ее ловушек и мало-помалу обретал все более четкое представление о том месте, где их бросили.

— Это остров, — признался он наконец губернатору, уступив его настойчивым расспросам. — При всем моем уважении к мнению адмирала, это тоже остров, такой же, как Куба. Большой, но всего лишь остров.

— Хочешь сказать, что знаешь лучше адмирала?

— Я просто думаю, что адмиралу не хватило времени, чтобы прийти к тому же выводу. Я поднимался на вершину самой высокой горы, говорил с местными, живущими по ту сторону гор. Там, на юге — море... И на востоке, и на западе... Это остров.

Возможно, дон Диего де Арана и не вполне соответствовал громкому титулу губернатора Эспаньолы, но дураком он определенно не был. Поэтому, при всем нежелании вызвать на свою голову гнев человека, поклявшегося всеми святыми, что они наконец-то достигли вожделенного материка, он вскоре пришел к выводу, что доводы неграмотного пастуха, почти идиота, гораздо ближе к истине, чем заверения его превосходительства вице-короля Индий.