Когда приветливая хозяйка, наконец, ушла, они открыли доналов сундук, обнаружили причину его неимоверной тяжести, вытащили всё на стол, сунули провизию в кухонный шкаф, расставили по полкам те несколько книг, что Донал привёз с собой, а потом вместе сели возле огня, чтобы почитать.

Время летело незаметно, наступил глубокий вечер, а они всё читали и читали. Было, наверное, уже около десяти, когда они услышали чьи — то шаги, направляющиеся к ним через соседнюю комнату. Дверь быстро открылась, и к ним вошёл мистер Склейтер. Он был в не меньшей ярости, чем если бы застал их за выпивкой, картами или чтением фривольных книг в святое воскресенье.

Гибби ушёл без разрешения, его не было уже несколько часов, он так и не появился на вечерней молитве, и такой уважающий себя священник, как мистер Склейтер, не мог вынести подобные прегрешения против респектабельности своего дома. Какая разница, что они тут делают? Неужели не понятно, что засиживаться до полуночи за чем бы то ни было — греховно и опасно? Они потакают своим низменным похотям, ведут себя вульгарно и не по — джентльменски. Какой пример они подают тем, кто ниже их по положению? Что подумает домохозяйка? В первый же вечер! А ведь он сам порекомендовал ей взять Донала на постой! Всё это мистер Склейтер гневно излил на своих ошеломлённых подопечных. Донал открыл было рот, чтобы хоть как — то оправдаться или извиниться, но священник категорическим жестом заставил его замолчать. Наверное перед тем, как Гибби убежал встречать Донала, между ним и мистером Склейтером снова возникли какие — то разногласия, иначе почему бы тот так начисто забыл все свои мудрые решения касательно постепенного приручения и подчинения себе маленького баронета?

Когда мистер Склейтер только появился в комнате, Гибби вскочил ему навстречу со своей обычной радушной улыбкой и пододвинул ему стул. Но тот отмахнулся от него с видом негодующего безразличия и продолжал свою глупую и гневную речь, о которой не стоило бы и говорить, если бы не дальнейшее поведение Гибби. Подавленный внезапностью разразившейся бури Донал так и не поднялся со своего места и сидел, пасмурно глядя на огонь. Ему было горько, досадно и даже немного стыдно. Обладая поэтической натурой, с лёгкостью подчиняющейся чужим влияниям (и особенно влиянию несправедливого осуждения) теперь, когда этот достойный пастырь бушевал над его головой, Донал уже готов был каяться, как будто действительно совершил все преступления, в которых мистер Склейтер их обвинял. Гибби же стоял и смотрел мистеру Склейтеру прямо в лицо. Сначала он ещё улыбался, но уже в некотором замешательстве и непонимании. Потом улыбка постепенно начала угасать, уступая место озабоченности, а затем жалости, и в конце концов исчезла совсем, оставив вместо себя лишь молчаливый вопрос. Всё это время он не сводил глаз с мистера Склейтера. Мало — помалу выражение его лица становилось всё более и более определённым, и вскоре он уже взирал на священника с бессознательным жалостливым укором вперемешку с сочувственной неловкостью за его слова и поведение. Ему ещё не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. В священном храме Глашгара Гибби ни разу не видел такой низости — ибо любая несправедливость (особенно когда сучки пытаются вытаскивать брёвнами) всегда низменна. Понять и истолковать её он мог, только призвав себе на помощь те печальные познания зла, которые успел накопить в детстве. С тех пор, как он сбежал из притона тётки Кроул, ему приходилось сталкиваться с безрассудным и несправедливым гневом лишь в стычках с лэрдом, Фергюсом Даффом и егерем Ангусом МакФольпом. Ни Роберт, ни Джанет никогда его не ругали. Он всегда приходил и уходил, когда хотел.