Мысль была неприятной, и я не решился её додумывать. Вместо этого наклонился к другому трупу. Лихо закинуть его на плечи, как сделал Денис, у меня не получилось, так что пришлось волочить его по полу, взяв за подмышки.

Для того, чтобы оказаться в подвале, нужно было спуститься на три уровня. И спуск этот показался мне ужасно долгим.

Тут пахло сыростью, плесенью и канализацией.

Положив труп на бетон, я отошёл в сторону. Взгляд невольно зацепился за лицо умершего, застывшее в вечном изумлении. Его открытые глаза блеснули в свете фонарика, которым Оля светила нам.

Я вздохнул, опустился перед ним на колени и, протянув руку, попытался закрыть ему веки. Странное дело: они вроде бы поддались поначалу, но потом снова распахнулись. Я вздрогнул, на какое-то мгновение подумав, что вот сейчас он оживёт.

— А… бывает такое… — вздохнул Лаолян, наблюдая за моими действиями, — не пугайся.

«Интересно, где же ему приходилось сталкиваться с подобным», — подумал я, но вопросов задавать не стал.

Откуда-то из-за угла послышался возбуждённый писк. Оля вздрогнула и посмотрела на меня:

— Может, пойдём отсюда? — сказала она.

Я перевёл вопрос Лаоляну.

— Оуле может подниматься, — сказал он, — пускай наверху нас подождёт. А нам надо забрать их одежду. В ней слишком много синтетики, крысы такое не сожрут.

— Её нельзя будет хранить у нас, — заметил я.

— Конечно, — кивнул Лаолян, — в южном крыле со стройки сохранился промышленный измельчитель. Его завезли, чтобы, значит, рабочие излишки не таскали после завершения монтажа, да так и оставили. Одежду можно там уничтожить, а остатки смыть в канализацию.

— А с телами сразу так сделать нельзя было? — спросил я, только теперь сообразив, о каком измельчителе идёт речь.

— Не-е-ет, ни в коем случае! От крови потом очень сложно было бы отмыть, да и ошмётки бы остались, их невозможно до конца вычистить. Следователи потом точно нашли бы.

— Ясно, — ответил я, и добавил, обращаясь к медведю: — Оль, ты можешь подняться. Подожди нас на уровень выше, пожалуйста. Нам этих ещё раздеть надо.

— Ну блин! — с досадой выдохнул Денис, — так и думал. Хотя да, по-хорошему надо бы — в одежде синтетики много.

Раздевая «своего» молодчика, я обнаружил, что он обгадился после смерти. Странно, но это открытие у меня вызвало не столько брезгливость, сколько тоскливое чувство досады.

Вот родился человек, первые годы жизни не соображал ничего, так же под себя гадил, в подгузники. Его, наверно, любили, ухаживали за ним. Не ясно, насколько хорошо — но, по крайней мере, достаточно, чтобы он вырос. И вот он из каких-то своих соображений в один момент вдруг решает убить мальчишку. Ребёнка. А потом, почти без колебаний — незнакомого иностранца. Как так вышло? Что произошло в его голове за тот промежуток времени между моментом, когда он ничего не соображал, и сейчас, когда он, уже остывший, лежит на холодном полу в тёмном подвале?

— Ну всё, — сказал Лаолян, бросив тревожный взгляд в темноту, — лучше бы нам уйти. А то крысы и на живых напасть могут, почуяв добычу.