Он за полночь просидел с Ноксом, вслух перечитывая письма и беседуя об Ивонне. После краткой паузы, Нокс приподнялся на локте и печально воззрился на своего друга. Лицо у него было исхудалое, кожа да кости.

— Первый раз в жизни женщина приласкала меня, — сказал он. — Нет, — это было ответом на вопросительный взгляд Джойса, — моя жена никогда не была ласкова со мной. Одному Богу ведомо, зачем она вышла за меня замуж.

— А вот мы сколотим денег и вернемся назад — тогда ты увидишь, как она будет добра к тебе.

— Нет уж, мне не вернуться на родину. Мне и полмили не отойти от этой двери.

— Вздор! С весною ты оправишься.

— Я выполнил, что мне было предназначено в этом мире. Удел мой был тяжел, и он доконал меня.

— Слушай, старина, ради Бога, не говори ты так! Один я ни за что не останусь в этом проклятом месте. Нам трудно было, и ты свалился. Но теперь же не так трудно: ты отдохнешь, отлежишься — и поправишься.

— Я скоро совсем уйду на отдых, дружище. И, знаешь, я не жалею. А тебе без меня будет легче. Я ведь только землю обременяю, что уж я за работник? И никогда от меня проку не было — всю жизнь я таскал воду в решете.

Он закашлялся. Джойс обнял его рукой, поддерживая во время приступа, и осторожно уложил опять.

— У тебя будет куча работы, старина, — сказал он потом. — Теперь у нас есть бумага и чернила, и ты можешь завтра же начать переписывать рукопись.

— Да это-то я могу.

— А теперь спи. Я посижу с тобой, если хочешь.

Джойс поставил лампу позади Нокса, чтоб свет не падал ему в глаза, и присел к столу, занявшись газетами. Больной перевернулся на другой бок, укрылся одеялом. Потом позвал, не поворачиваясь.

— Джойс!

— Что, дружище?

— Обещай мне одно.

— Охотно обещаю.

— Что письмо этой милой барыньки ты похоронишь со мной.

— Тебе приятно будет, если я дам обещание?

— Да.

— В таком случае, я обещаю. Ну, а теперь спи, не разговаривай больше.

Несколько минут спустя дыхание больного стало тихим и ровным. Он уснул. Газеты выпали из рук Джойса, он оперся локтями на колени и задумался, глядя в огонь. Нокс говорил правду. На выздоровление его надежды было мало. Скоро он останется совсем один. Это было совсем не утешительно.

Жалкое существо, дотягивавшее свои последние дни на этой жалкой койке, было для него несказанным утешением. Не будь этого человека, преданного ему, как женщина, и как лучшая сиделка ходившего за ним, он умер бы полгода тому назад от лихорадки на золотых россыпях Арато. Не будь возле него этого всегда спокойного фаталиста, он давно упал бы духом. Если бы не этот друг, с его прямой и чистой душой, не устоять бы ему против дьявольских соблазнов. И мысль об утрате его была для Джойса острой болью.

Он и сам был не слишком крепок. Климат и тяжелый ручной труд, к которому он не привык, сильно сказались на нем. Он стосковался по родине, по цивилизованной жизни, по утраченному уважительному отношению к себе. Письмо Ивонны, включавшее в себе милую болтовню о тысяче мелочей этой былой и милой сердцу жизни, оживило эту тоску. Он мечтал о ней, вспоминал их последнюю встречу, ее голос, певший серенаду Гуно…

Трудно было представить себе ее замужем за кузеном Эверардом, которого он в былые дни презирал, как самонадеянного ханжу, а теперь ненавидел, как презрительно относившегося к нему благодетеля. Странная это была супружеская чета. А между тем, Ивонна, по-видимому, счастлива и не изменилась.

Налетевший ветер ударился о стену. По комнате прошел холодный сквозняк. Ежась от холода, Джойс поднялся, взял в углу пару попон, прикрыл ими спящего и, грустно еще раз перечитав письмо Ивонны, стал карабкаться на чердак, где ждал его бесформенный сенник и попона, чтобы укрыться.