– Слишком много тарелок? – пробормотал Перрин. – Да я и с одной ничего не успел съесть! В том-то и беда, – Лини шла через лагерь, обходя лошадей и повозки. С ней заговорили трое или четверо, и на всех она огрызнулась, отмахиваясь дубинкой, если кто не понял сразу. Должно быть, она совсем обезумела, переживая за Майгдин. – О чем это она? Обычно в ее словах больше смысла.

– Э-э... ну, тогда как бы все... – Гилл снова сдернул шапку, заглянул в нее и снова нахлобучил на голову. – Я... э-э... мне нужно телеги проверить, милорд. Убедиться, что все готово.

– Даже слепому видно, что повозки готовы, – сказал ему Перрин. – В чем дело?

Гилл завертел головой, судорожно отыскивая другой предлог. Так и не найдя, понурился.

– Я... Наверное, раньше или позже вы все равно узнаете, – промямлил он. – Видите ли, милорд, Лини... – Гилл глубоко вздохнул. – Этим утром, до восхода еще, она ходила в майенский лагерь... Посмотреть, как вы и... э-э... почему не возвращаетесь. В шатре у Первой было темно, но одна из ее служанок не спала, она-то и сказала Лини... Она имела в виду... Я хочу сказать... Не смотрите так на меня, милорд.

Перрин усилием воли стер с лица зверское выражение. Во всяком случае, попытался. Но в голосе отчетливо слышалось рычание.

– Чтоб мне сгореть, я спал в том шатре. Вот и все, что я там делал! Так ей и скажи!

На Гилла напал приступ дикого кашля. Когда он наконец сумел заговорить, то просипел:

– Я?! Вы хотите, чтобы я ей сказал? Да она мне башку проломит, если я заикнусь о чем-то таком! По-моему, она родилась в Фар Мэддинге в грозу. С нее станется приказать грозе утихнуть. Станется!

– Вы – шамбайян, – сказал Гиллу Перрин. – А это значит, что в обязанности ваши входит не только телеги грузить.

Перрину хотелось кого-нибудь покусать. Кажется, Гилл это понял. Бормоча извинения, он поклонился и, кутаясь в плащ, засеменил прочь. Вовсе не на поиски Лини, Перрин был уверен. Гилл распоряжался прислугой, но Лини он не приказывал. Лини не приказывал никто, кроме Фэйли.

Перрин мрачно глядел вслед удалявшимся разведчикам; десять всадников, едва отъехав от повозок, уже принялись всматриваться в лес. О Свет, женщины готовы поверить в самое худшее, когда речь идет о мужчине. И чем хуже дела, тем больше им хочется об этом болтать. А он-то думал, ему придется беспокоиться только о Росене и Нане. Лини, вернувшись, наверняка первым делом рассказала обо всем Бриане, второй горничной Фэйли, а уж Бриане, как пить дать, – всем женщинам в лагере. Тех хватало среди конюших и возчиков, и кайриэнцы есть кайриэнцы, так что, скорей всего, они и с мужчинами поделились. В Двуречье на такие вещи смотрели косо, и от дурной славы избавиться ох как непросто. И то, что все перед ним расступались, вдруг представилось в новом свете, и неуверенные взгляды людей, и даже плевок Лема. Улыбка Кенли преобразилась в памяти в кривую ухмылку. Единственным светлым пятном было то, что Фэйли этому не поверит. Конечно, не поверит. Это уж точно.

Увязая в снегу, вернулся Кенли, ведя за собой Трудягу и своего поджарого бурого мерина. Оба замерзших коня имели несчастный вид, жалостно прижимали уши, и мышастый жеребец даже не делал попыток, как обычно, укусить мерина Кенли.

– Не скалься ты все время, – буркнул Перрин, беря повод Трудяги. Паренек недоуменно посмотрел на Перрина, отошел тихонько, поглядывая через плечо.

Рыча про себя, Перрин проверил подпругу.