Немного успокоившись, я повесил свой костюм на вешалку, прошелся по нему щеткой и оставил на сквозняке — пусть проветрится. Я собирался снова надеть его в дорогу. И завтра тоже. Не пристало на работе одеваться черт-те во что. Хотя какая это работа? Значит, С. велел вернуться на виллу не позднее завтрашнего утра. Пожалуй, надо будет отправиться в путь вечером, чтобы попасть назад поздней ночью. Неохота трястись по жаре целых пять часов. Прошлой ночью выспаться толком не удалось. Какой тут сон, когда рядом лежит чужая женщина... Я уж и забыл, как она выглядит.

Все-таки здорово я вымотался. Сейчас самое лучшее — принять ванну. Только сначала надо кое-что простирнуть и приготовить еду. Сварю-ка я рис с кэрри и положу в морозилку. А вечером поужинаем как следует в каком-нибудь придорожном ресторане. Если, конечно, будет аппетит.

Голову ломать особенно не над чем. А если есть, то не сейчас, потом. Пока нужно отдохнуть, набраться сил. Что будет завтра, одному богу известно. Может быть, мне не удастся остаться сторонним наблюдателем. Вдруг на меня тоже бросятся дюжие молодцы, повалят, стануг выворачивать руки?

Я залез по самое горло в горячую воду, подложил под голову полотенце и прикрыл глаза. Где-то совсем близко закуковала кукушка. Из лесу доносилось и щебетание каких-то других птиц. С озера, как всегда, неслись крики купающихся, треск лодочных моторов, развеселая музыка. И еще — магнитофонные проповеди того европейца. Он что, собирается тут торчать до самого конца сезона? Грозные и горькие слова навязчиво гремели над лесом.

По-моему, сегодня он кругил новую пленку, хотя кто его разберет. Вчера голос вещал что-то такое про спасение, а сегодня горы сотрясались от призывов совсем иного рода. До меня ветер доносил лишь обрывки фраз, но, если я правильно понял, проповедник призывал всех к самоубийству. Зачем, мол, держаться за свою жизнь, когда она пуста и бессмысленна. Чушь какая-то — еще вчера обличал грехи, пороки, обращал людей на путь мира и любви, а сегодня агитирует отправляться на тот свет. То ли магнитофон сломался, то ли ветер шутил надо мной, то ли мешала кукушка, но именно так воспринимал я речи проповедника.

Когда-то я сказал жене:

— Признаю, что работа всегда была для меня смыслом жизни. Но теперь я изменился. Мне стало на все наплевать, хочу жить как бог на душу положит и ни о чем не думать.

Она только зло улыбнулась. Пробовал я говорить об этом и со знакомыми. Из десяти человек восемь реагировали примерно так же, как жена, и только двое сказали, что понимают меня. А один из них мрачно заметил: «Эх, не в то время мы с тобой родились. Нам бы жить в какую-нибудь эпоху потрясений».

Ох, хороша водичка. Не слишком горячая — в самый раз. Тело размякло, настроение такое, что ни до чего на свете дела нет. Как там мой парень? Ишь ты, не успел вернуться и сразу побежал вокруг озера. Должен же быть предел его выносливости. Да было ли у него что-нибудь с той девицей? Может, он и пальцем ее не тронул, а просто продрых себе преспокойненько до самого утра? Ладно, мне-то что. Главное — как он покажет себя завтра. Я многого ожидаю от завтрашнего дня. Я растворился в этом ожидании без остатка.

А вдруг он не вернется со своего кросса? Да я его под землей разыщу! Разыщу и приволоку назад — и без всякого приказа. Отвезу завтра в город и ни на шаг от него не отойду, до самого последнего мига.

Тот юнец, кажется, двигался в сторону виллы — звучный бас, гремевший из динамиков, слышался теперь явственней. «Смерть, и только смерть, сделает тебя свободным, — рокотал голос. — Именно в этом мгновении — суть человеческой жизни». Так, по крайней мере, слышалось мне. Но люди, приехавшие на озеро развлечься и отдохнуть, наверное, пропускали эти мрачные призывы мимо ушей. Для них проповедь — лишь досадный и назойливый шум, мешающий насладиться купанием в один из последних дней лета.